Видимо, известия о действиях княгинь в мятежном городе мог содержать источник только московского происхождения, хорошо знакомый с жизнью города изнутри[266].

По свидетельству тверского летописания, Дмитрий Шемяка пытался остановить Софью Витовтовну, собиравшуюся отправиться в Тверь: «…Князь Дмитрей Шемяка Юриевич з Дубны великую княиню увернул к Москве» [ПСРЛ, т. XV: стб. 492]. Это вряд ли может служить доказательством того, что Дмитрий Юрьевич намеревался «организовать оборону столицы» [Зимин 1991: 106]. Ханского посла Бегича он принимал в Угличе, и у него не было оснований покидать безопасный центр своих владений ради Москвы. Но с окраины своих владений князь вполне мог совершить короткий рейд с целью преградить путь Софье Витовтовне в Тверь и лишить ее возможности встречи с Борисом Александровичем, одним из самых влиятельных на тот момент правителей Северо-Восточной Руси.

В кризисной ситуации, когда в городе бушевал пожар, под угрозой татарского нападения простые горожане смогли согласовать свои действия для борьбы с огнем, подавления паники и укрепления обороноспособности столицы. Однако тяжелые испытания, которые вынесли на своих плечах москвичи в 1439 г. и в 1445 г., не могли пройти бесследно и не сказаться на их отношении к власти великого князя Василия II. Упала численность городского населения Москвы, погибло «многое множество» [ПСРЛ, т. XXV: 263]. Огонь опустошил город, сгорела княжеская казна, пропал товар, свезенный в город для сохранности в случае нашествия: «…казны же многи выгореша, безчисленое товара, отъ многихъ бо градов снесено, понеже бо въ осаде город бяше» [ПСРЛ, т. XX: 258]. Обрушение каменных церквей («церкви каменные распадошася»), традиционно служивших хранительницами городских ценностей, повлекло огромные имущественные потери, понесенные населением.

1 октября, «в кои день отпущенъ князь великы с Курмыша», жители города были удивлены неприятным знамением. Ночью в Москве произошло землетрясение: «…потресеся градъ Москва, кремль и посад весь и храмы поколебашеся» [ПСРЛ, т. XXV: 264] (см. также: [ПСРЛ, т. V: 268; т. XX: 259]). На это свидетельство, непосредственно предшествующее вести о возвращении великого князя из татарского плена, обратил внимание В. Н. Бочкарев: «…люди XV в. стихийные бедствия склонны были истолковывать как проявление гнева Божия» [Бочкарев 1944, т. II: 107]. Исследователь считал, что «такой акцентировкой своего изложения летописец нарочито хотел подчеркнуть тесную связь между возвращением Василия II и дальнейшими смутами на Руси» [Бочкарев 1944, т. II: 107]. Но даже если составители летописи не преследовали этой цели, то нельзя не учитывать при дальнейшем рассмотрении событий того, что жители Москвы за полтора месяца до прибытия великого князя пережили новое бедствие, «во многи скорби быша» [ПСРЛ, т. XXV: 264].