Возращение на Русь великого князя Василия II в сопровождении татарской свиты и с обязательством выплаты огромного выкупа должно было окончательно сломить жителей Москвы: «…приехал из Орды на Москву князь велики Васелеи Васильевичь, а съ ним татарове, дани имати великиа, съ себе откуп давати татаром» [ПСРЛ, т. XV: 462]. Великокняжеские своды умалчивают о сумме, зато несколько разноречивые данные приводятся в псковских и новгородских источниках[267]. Все это лишало москвичей надежд на скорое восстановление после пожара, экономические ресурсы города были подорваны.

Ю. В. Селезнев выдвинул предположение, что осенью 1445 г. могла быть проведена перепись, «причем на этот раз ее контролировали послы Улуг-Мухаммеда» [Селезнев 2006: 94]. Волнения и страх порождали тревогу о восстановлении татарского владычества, множились слухи, которыми можно было манипулировать: «…царь на том отпустил великого князя, а он к царю целовал, что царю сидети на Москве и на всех градех русских, и на наших отчинах, а сам хочет сести в Твери» [ПСРЛ, т. XXV: 264; т. XXVI: 200]. Используя эти настроения, Дмитрий Шемяка начал подготавливать свой приход к власти. А. А. Зимин считал, что такой татарский план вряд ли мог иметь место. По его мнению, эти слухи были выгодны Шемяке для привлечения в ряды своих союзников тверского князя [Зимин 1991: 108]. А. А. Горский, комментируя это утверждение летописца, считал, что они являлись отголоском сложившейся ситуации на русских границах: «Хотя нет оснований видеть в этих обвинениях, явно фантастических, нечто большее, чем способ борьбы за власть, они отталкивались от реальных фактов – попыток Улуг-Мухаммеда обосноваться в окраинных русских городах (Белеве, Нижнем Новгороде)» [Горский 2003: 145–146].

Н. С. Борисов отмечал, ссылаясь на указания В. Н. Татищева, факт нахождения Дмитрием Шемякой и его сторонниками у Василия II грамоты с текстом договора, подписанного великим князем во время пребывания в Орде, с указанием огромного размера дани [Борисов 2003: 90–91; Татищев 1996: 263]. Не могло ли подобное условие о передаче городов содержаться в договоре как залог его выполнения?

Кроме того, все эти события разворачивались на общем неблагоприятном фоне: «…в десятилетие 1436–1445 гг. были плотно сгруппированы годы с неблагоприятными метеорологическими условиями, которые привели к хроническим неурожаям, необычайной дороговизне и десятилетнему голоду» [Борисенков, Пасецкий 1983: 97].

В таких крайне неудачных для Василия II обстоятельствах его сопернику Дмитрию Шемяке нетрудно было пополнить ряды своих сторонников. Он «здумаша со князем Иоанном Андреевичем Можайским, а с ними и от боляр великого князя, и от гостеи московских, и от троецких старцев» [ПСРЛ, т. XXIII: 152; т. XXVI: 200]. Есть основания считать, что широкие массы горожан проявили сочувствие к мятежникам: «Мнозии же Москвичи в думе с ними бяху, бояре же и гости, беша же и от черньцовъ в тои думе с ними» [ПСРЛ, т. XXV: 264; т. XXVII: 110]. С. А. Мельников на основе критической оценки летописей сделал интересное предположение, что не именно «троицкие старцы», а вообще московские чернецы выступили за Шемяку [Мельников 1993: 27–34].