Вероятно, в роли представителей власти пришлось выступить княгиням – матери великого князя Софьи Витовтовне и жене Марии Ярославовне. Большинство летописей содержат свидетельства об их бегстве в Ростов: «И яко же погоревшу граду и княгини великая Софья и великая Марья и з детми и з бояры своими идоша къ граду Ростову, а граждане в велице тузе и волнении бяху, могущеи бо бежати оставиши град…» [ПСРЛ, т. VI: 106; т. XXV: 263; т. XVIII: 195; т. XXVI: 198].
Исключение составляет лишь Львовская летопись, в которой содержится рассказ о том, как сход «черни» предупредил выезд княгинь: «Чернь же худые люди шедшее биша челом великой княине Софьи и Марии и прочимъ, сидети имъ съ ними, или камо хотять и те бежати» [ПСРЛ, т. XX: 258]. Обращаясь к этому тексту, Л. В. Черепнин отмечал: «Этот вопрос в изложении летописца звучит скорее как требование оставаться в Москве» [Черепнин 1960: 784]. Княгини передумали ехать. Видимо, московское общество не могло отпустить княгинь, единственных носительниц власти. Озвученные от их лица требования («а бежащихъ хотящих повелеша имъ възвращити») были очень востребованны населением, они послужили началом урегулирования ситуации в городе.
А. А. Зимин и Н. С. Борисов склонялись к тому, что княгини с началом пожара бежали в Ростов, упуская эпизод, представленный в Львовской летописи [Зимин 1991: 105; Борисов 2003: 78]. Л. В. Черепнин, наоборот, был близок к принятию того, что княгини все же остались в городе [Черепнин 1960: 783–784]. Интересно соединил свидетельства великокняжеских летописных сводов и Львовской летописи В. Н. Бочкарев: «Обе великие княгини и остальные знатные женщины обещали “сидеть с ними в осаде”. Однако вся московская знать во главе с великокняжеской семьей бежала в Ростов» [Бочкарев 1944, т. II: 103].
В московских событиях июля 1445 г. проявились традиции древнерусского единства власти городского самоуправления и князя. Общегородское вечевое решение москвичей – отстаивать город и готовить его к отражению внешней опасности – необходимо было усилить таким же выбором княжеской семьи, сакральным влиянием ее присутствия в черте города.
По вполне понятным причинам эта задержка княгинь «худыми людьми» из посада не могла быть оставлена в повествовании официального летописания, ибо уже с позиции второй половины XV в. этот момент мог быть истолкован как порочащий княжескую власть. Но такой инцидент нашел отражение в оппозиционном своде 80-х годов XV в., для которого было характерно освещение не всегда приятных для московских великих князей подробностей их правления [Зиборов 2002: 135–136]. К тому же факт задержания княгинь в городе мог быть известен далеко не всем, в условиях хаоса и суматохи весть об их бегстве в Ростов, вероятно, оказалась более правдоподобной для современников и впоследствии ей суждено было стать таковой для составителей летописных сводов.