На улицу после прививки снова нельзя, поэтому проверяем пеленки, насыпаем миску, успеваем умыться и одеться и далее – моем пол.

Кикимора – это самое частотное среди длинного списка имен собачки – восторженно нападает на швабру, мельтешит как метроном, обманом выманиваю ее в коридор – там сидит Командор Кошка, безмолвный и ужасающий, и только два зеленых прожектора пронзают полумрак.

Кикиморе по барабану, она трусит куда ей надо, тявкает, голос не слушается – на выходе звук раздавленной резиновой лягушки.

Командор виртуально плюет в нас и исчезает.

Полы чисты, теперь можно запускать торпеду.

Торпеда, она же крокодил, она же Кикимора, она же Халк, врывается на свою территорию и уносит вдаль зазевавшийся тапок.

Прощайте, тапки, ваша судьба была почетна, салют.

Вчера кормилец чуть не наступил на спящую на полу собаку, резко перенес тяжесть на другую ногу, получил растяжение мышцы и упал.

Детка немедленно вскочила и бросилась лизать стонущего на полу хозяина.

– У тебя инсульт?! – истерически трясла я кормильца, пытаясь добиться от него членораздельных слов и одновременно отогнать стремительную сардельку с его лица.

Сарделька очень сопереживала и улеглась ему на грудь.

Когда боль притихла, кормилец горестно предположил, что порвал мышцу, связку, нерв и сустав, при- чем одновременно, потому что адски больно. Пальпированием я установила, что он просто переигрывает, и приложила к болючему месту щенка. Щенок сразу же уснул, не шевелясь, и сыграл роль компресса, через час боль утихла.

– От кошки в жизни не допросишься, – с несказанным умилением сделал вывод муж. – Это мой валидол!

Еще один год прошел, первый год с собакой, подаренной мне моим ребенком на Рождество – каждое слово в этой фразе изумительно.

Самое же поразительное – чудо, в которое я давно не верю, а оно случилось.

У мамы тоже были золотисто-ореховые глаза с застрявшим солнечным светом.

И я говорю твердое «прощай» гру́сти, – извини, Франсуаза, – и рассматриваю подгнившую деревянную раму в своей деревенской комнате без укола в сердце – книги на полках давно потеряли надежду быть поглаженными, и местами обложки подернула голубая плесень, я даже не вздыхаю, а вместо этого глажу сливовое дерево, плоды с которого можно было рвать прямо из окна, самые спелые иссиня-черные хлопались на мягкую землю, их подъедали наши собаки поочередно – Бим первый, Букса, Леди, Бим второй, Рокки, их нет, сейчас целых четыре новых, двое из них любили маму, остальных не знаю, кур уже нет, кроликов нет, есть воздух, есть сине-зеленый вид с пригорка, есть папоротник, есть моя исчезающая земля силы, и там качается воображаемый гамак, и тунговое дерево с отполированными ветками, и пожелтевшие книги на траве, между ними отбрасывают колючие тени каштановые ежики, и тонко пахнет земляника на травинках, и все это у меня никто не заберет.