– Зачем?!

– Сам догадайся, психиатр! – не выдержал я.

Валя несколько секунд растерянно глядел на меня, а потом принялся бормотать, вспоминая сказанное за день:

– Перед смертью хоть раз побывать в Зарядье… Последняя трапеза… В конце вспоминаешь начало… Еще жив, но это поправимо…

Он горько усмехнулся своим длинным обезьяньим лицом и достал мятую сигарету, сунул между зубов. Пошарил по карманам, отыскал спички, закурил. Выпустил струю дыма и задумчиво признал:

– Похоже, я и правда не психиатр, а психотерапевт. Причем говенный.

Валя снова затянулся, выдохнул дым, почти не разжимая губ, и щелчком отбросил сигарету в сторону. А потом вдруг неторопливо направился ко мне.

– Не смей, – предупредил я, снимая пистолет с предохранителя. – Валя, не вздумай.

– Михайло, – на ходу окликнул психиатр. – А почему мы с Рыжим не замерли, как все остальные, когда время остановилось?

– Вы оба держали палочку, – отозвался Ломоносов.

Он хмуро стоял в стороне и не вмешивался в происходящее.

– Ну я, в общем, так и подумал, – кивнул Валя.

– Не смей, – повторил я и прижал дуло к виску. Кровь прилила к голове, язык заплетался. – Ты меня не отговоришь.

– А я и не собирался, – улыбаясь, он подошел вплотную. Одну руку держал за спиной, а другой обхватил свободный конец палочки. – Не знаю, может, ломоносовская ложка помогла, а может, сигарета, но на этот раз я не сбегу. А останусь рядом. И отправлюсь с тобой.

Валина рука медленно показалась из-за спины. Щелкнул выкидной нож, блеснуло лезвие. Я поспешно нажал на курок, но под грохот выстрела все же успел увидеть, как Валя, не прекращая улыбаться, одним решительным движением перерезал себе горло.

Чего ждешь, вышибая мозги? Темноты, тишины, покоя, забвения. Хотя бы на пару секунд, хоть на миг. До того как загробная жизнь, та самая, в которую мы, физики, не верим, захлестнет тебя своим неведомым. Но нет – тишины и покоя не было. Зашумел Арбат, загалдели дети, загудел притворным басом Дед Мороз. А мы с Валей снова препирались и спорили. Я вырывался, а он убеждал меня скорее загадать желание. Потом наконец отпустил и возбужденно, торопливо затараторил про то, что мы в нужном месте и на правильном пути. А еще про слезинки на земле.

Я же удивленно озирался по сторонам. Растерянно заметил, как ребенок в коляске заревел, а потом перестал, когда пирожное прыгнуло с земли в маленькую детскую ручку.

Какая-то часть меня, скорее всего, глупая и недалекая, пыталась запаниковать, забиться в истерике. Шептала, что здесь что-то не так. Убеждала, что люди вокруг двигаются и говорят как-то неправильно. Уверяла, что следствие не может опережать причину, что «б» не должно идти перед «а».