Помню, сидя в участке, я краем глаза наблюдал за ментами, и такими они казались надежными и невозмутимыми, что в голове закопошилась безумная мысль. Вот сейчас кто-нибудь из них подойдет ко мне и скажет что-то вроде: «Танцуйте, Роман Алексеич. Вернули мы вашу Риту с того света. Будете жить теперь долго и счастливо». Но сержант произнес лишь сухое, дежурное «вы свободны», а старлей взглянул на меня с промелькнувшим сочувствием и развел руками: «Новый год». Кажется, это был его способ принести соболезнования. Или же объяснение тому, по какой причине пьяный человек может сесть за руль своего внедорожника и в один миг лишить тебя любимой женщины.

В любом случае, с тех пор я возненавидел Новый год. И с тех же пор моя жизнь поползла под откос всеми своими щупальцами. Год назад, первого января я ходил на кладбище и пообещал Рите, что мы скоро встретимся. Сегодня я собирался выполнить это обещание. Но вначале требовалось помочь Ломоносову восстановить равновесие между мирами, а потом еще рассказать обо всем Вале. И я, ей-богу, не знал, что окажется сложнее сделать.

Ломоносов держался уверенно. Бодро шел впереди, молодцевато выпятив грудь. Будто заправский прапорщик вел двух тощих, нестриженных оборванцев-новобранцев.

– Михайло, не гони ты так, – пару раз просил Валя.

Но в первый раз Ломоносов, не сбавляя шага, ответил:

– Неусыпный труд все препятствия преодолевает.

Во второй:

– Ленивый человек в беспечном покое сходен с неподвижною болотною водою, которая, кроме смраду и презренных гадин, ничего не производит.

Валя обиделся на «презренную гадину» и больше с Ломоносовым не заговаривал. Толкнув психиатра в бок, я шепнул:

– Это он не про тебя. Он собственными цитатами шпарит.

– А ты откуда знаешь? – удивился Валя.

– С института помню.

– Это ж в каком институте так Ломоносова изучают?

Чувствуя, как щеки краснеют, я нехотя выдавил:

– В МГУ.

– О, Михайло! – радостно воскликнул Валя. – Слыхал? Рыжий, оказывается, в МГУ учился.

Ломоносов на ходу обернулся, окинул меня строгим, оценивающим взглядом, задержал внимание на волочащейся ноге в незашнурованном ботинке и сурово произнес:

– Бывали у нас студенты и получше, – чуть подумал и добавил: – Хотя и похуже тоже бывали.

Менты стояли у кубинского посольства ровно в том месте, где я пожелал. Лица их приобрели синеватый оттенок, на плечах и меховых шапках белел сантиметровый слой снега. В довершение всего в паре десятков шагов застыли еще двое стражей порядка. В руке одного была зажата тележка, на которой они, кажется, собирались увезти с мороза своих безнадежно остолбеневших товарищей.