В уголках моих глаз собираются слезы: я вспоминаю папины ножи, страничку из его дневника, фото моих бабушки с дедушкой и пытаюсь представить, как это – расстаться с этими вещицами, отдать кому-то, зная, что больше их не увидишь. Я пытаюсь вообразить это и не могу. А потом замечаю в глубине ящика белый конверт, беру его в руки и беспомощно тереблю, потому что внутри у меня все переворачивается. Внезапно я понимаю, что сейчас грохнусь в обморок.

На конверте написано одно-единственное слово. Шесть букв, выведенные почерком, который я узнала бы где угодно. Мамин почерк. И надпись: Мунбим.

Я смотрю на конверт, потеряв ощущение времени. Возможно, прошла всего секунда или две, но дыхание перехватило, и перед глазами все плывет, и кажется, будто в один миг пролетают часы, дни, недели, месяцы, века и целые эпохи. Снаружи беспрерывно грохочут выстрелы, но я их не слышу, как не слышу и рева бушующего пожара, треска и шипения огня. В помещении становится жарко, однако я этого не замечаю. Я ничего не слышу и не чувствую, потому что меня здесь нет.

Я стою на крутом утесе, заросшем изумрудной травой, и гляжу на воду, такую синюю, что больно глазам. Я не оборачиваюсь, но знаю, что за моей спиной – дом с васильковыми стенами и белым палисадником. Из трубы вьется дымок, сзади доносятся шаги, и это мамины шаги: она идет ко мне и, я знаю, улыбается. Вот-вот она положит руки мне на плечи и скажет, что пора идти домой, потому что ужин…

Оглушительный скрежет разносится по подвалу и выдергивает меня из того места, куда перенеслось мое сознание. Я закрываю уши ладонями, потому что звук просто ужасен, он до того резкий и громкий, что я боюсь не выдержать и, шатаясь, бреду к распахнутой железной двери.

Буквально секунду спустя бόльшая часть потолка обрушивается, в щепки ломая стол; пол оказывается погребен под дымящейся грудой обугленного дерева и битого стекла. В куче горелых обломков можно различить стулья, половицы и что-то похожее на каркас кровати, а над моей головой виднеется клубящийся дым и кусочек синего неба. Облако едкого пепла и пыли вызывает у меня дикий кашель; перхая и давясь, я осознаю, чтό только что произошло. Рухнула крыша.

Вновь просыпается мой внутренний голос. Уходи отсюда, взволнованно и настойчиво говорит он. Уходи сейчас же.

Я опять поворачиваюсь к двери, готовая последовать совету, но в этот момент меня вдруг охватывает паника. Я, словно в замедленной съемке, опускаю глаза, но письмо с моим именем на конверте все еще у меня в руке, и, сделав что-то похожее на нормальный вдох, я вываливаюсь за порог и смотрю вверх, на ступеньки. Каких-либо разрушений я не вижу, но это еще ни о чем не говорит: если крыша обвалилась целиком, то дверь на лестничной площадке вполне может быть заблокирована, и тогда, чтобы выбраться из подвала, мне придется карабкаться через дыру в потолке – другого выхода нет.