Короткий взгляд через плечо позволяет убедиться, что комната уже горит, причем в нескольких местах. Пару секунд я смотрю на огонь, а затем вспоминаю о коробках с боеприпасами, которые теперь похоронены под тлеющими балками, тряпками и обломками гипсокартона, после чего разворачиваюсь и кое-как взбегаю по лестнице. На площадке поворачиваю дверную ручку и наваливаюсь на нее изо всех сил.

Дверь поддается, я вновь оказываюсь в гостиной. Дом скрипит и кряхтит, потолок в центре зловеще вспучился, но еще держится, по крайней мере пока.

Сунув конверт в карман, направляюсь к парадной двери мимо трупов отца Джона и Центурионов, мимо луж крови, которые слились в одно блестящее темно-красное озерцо. Пропитанный гарью воздух щиплет горло и ест глаза; я пересекаю дымящееся крыльцо, топочу по деревянным ступенькам и со всех ног мчусь к западным баракам.

После

После

Агент Карлайл долго-долго смотрит на меня без слов.

– Это правда, – чуть слышно говорю я. – Все как было.

Он продолжает безмолвно глядеть на меня – бледный, с непроницаемым выражением лица.

– Скажите что-нибудь, – прошу я, – пожалуйста.

Агент Карлайл встает из-за стола и подходит ко мне. Когда он склоняется над кроватью, я отчасти испытываю облегчение, потому что настал тот момент, которого я неминуемо ждала: сейчас агент ФБР защелкнет на моих запястьях наручники и сообщит, что я арестована за убийство. Однако вместо этого он делает нечто совсем другое: берет меня за плечи, осторожно отлепляет от стены и обнимает.

Я начинаю плакать, громкие всхлипы рвутся из горла и сотрясают грудную клетку, а он прижимает меня к себе, приговаривая, что все хорошо, и я хочу объяснить ему, что плачу не потому, что мне плохо, и даже не из-за воспоминаний о том, что натворила, но все слова куда-то делись.

Я плачу потому, что внутри меня открылась последняя запертая дверь. Потому, что уже забыла, как это, когда на душе не висят камнем тайны, как это – не мучиться постоянным страхом. Я плачу потому, что не знаю, что будет дальше, и это прекрасно, правда. Незнание дает ощущение свободы.

– Так много людей погибло, – произносит агент Карлайл. Он говорит очень тихо, приблизив губы к моему уху. – Так много жизней разрушено, и ради чего? Ради того, чтобы один человечишка правил клочком пустыни, населенным мужчинами и женщинами, которые просто-напросто отчаянно хотели во что-то верить.

Он разжимает объятья и отстраняется. Я сползаю на краешек кровати. Мы смотрим друг на друга, и я понятия не имею, что теперь делать. У меня больше не осталось секретов. Я рассказала все. Я опустошена.