Когда цивилизация перестала ориентироваться на богов, начало появляться искусство как таковое, и стало заметным родство интонаций, с какими оно говорило; определенной категории людей искусство в своей целостности дает силу реконструировать мир, противопоставляя его эфемерную вечность еще более эфемерной жизни. Стремление услышать горячий призыв, с каким шедевр обращается к другим шедеврам, а затем и ко всем произведениям искусства, способным его уловить, характерно для каждого художника и для истинного ценителя искусства; его сопровождает стремление и дальше разнести эхо от самых глубоких голосов, чтобы его подхватили другие, от романского тимпана к романскому тимпану, от тосканской школы к тосканской школе, к месопотамскому стилю и от архипелага к архипелагу, к фигуркам островов Океании… Художник, равнодушный к музыке, мимоходом восхищается великим музыкальным произведением, отмечая его высокий уровень; встреча с таким шедевром для него – случайная удача, но совсем другое дело – знакомство с великим произведением изобразительного искусства. Быть музыкантом – это не значит «получать удовольствие от музыки», это значит бежать на звуки музыки. Быть художником – не значит мимоходом любоваться живописью. И так было всегда, вне зависимости от того, чем был одержим человек – римскими раскопками, Шартрским собором или Музеем человека. Высшая сила искусства и любви заключается в том, что она заставляет нас вновь и вновь пытаться исчерпать неисчерпаемое. Наша жажда не нова; новым является наш интерес к воскресшим творениям, которые чаруют нас независимо от того, воспринимаем ли мы их ценности как враждебные или как братские.

Если нас не оставляют равнодушными ни варварская маска, ни Пуссен, то нельзя сказать, что и маска, и Пуссен играют в нашей культуре одинаковую роль.

Нас привлекает не живопись пигмеев, и, возможно, в полном варварстве вообще нет никакого искусства. «Добрый дикарь» исчез, как и «каннибал». Мы знаем, что жители Таити отличались меньшей жестокостью, чем конфуцианские мудрецы, принявшие множество чудовищных законов; для нас цивилизация – это не мягкость, а совесть и умение человека владеть собой. Воображаемый дикарь больше не воплощает ни добродушие, ни кровожадность: мы смотрим на него как на одержимого; кровавые ритуалы представляются нам темной стороной других, в ходе которых за отступающими назад танцовщиками вдруг выступают девушки в черном гриме и застывают, словно египетские фигуры, сопровождая свое пение трепетанием белых цветов, похожих на огромный шарф. Но чем привлекает нас искусство, связанное с жертвоприношениями? Своим стремлением выразить нечто бесформенное или способностью человека избежать хаоса, пусть ценой крови?