Дело в том, что эти искусства, ни в коем случае не спонтанные, суть разновидность византийства. Они служат средством создания духов и ангелов, демонов и мертвецов, но не по воле случая, а согласно общему мнению, в котором играют свою роль фундаментальные чувства членов сообщества, вера в колдунов и их приемы, а художественное творчество равнозначно творчеству как таковому. Их художники, как и византийские, творят нечто сверхчеловеческое, но творят его только для тех, кто в нем нуждается. Строгость варварских стилей объясняется тем, что они могут творить только сверхчеловеческое, признаваемое людьми.

Впрочем, случается, что скульптор старается изменить форму заклинания – с той же осторожностью, с какой наши скульпторы пытаются менять форму изображения. Он либо добавляет ей шероховатой пышности, либо украшает татуировками, как в лучших образцах творчества бакуба, либо усложняет ее, как в полированных масках Берега Слоновой Кости или в более пропорциональных и гармоничных изображениях предков из Габона, либо снимая с нее все лишнее и в пронзительной манере обнажая ее скелет, как в некоторых масках мпонгве, родственных маскам с островов Океании. Эти деревянные изваяния, затрагивающие историю лишь по касательной, не более случайны, чем бронзовые маски из Бенина, и так же нацелены на выражение свойства, не противоречащего эффективности колдовства, но и не смешивающего себя с ним. Мы знаем, какую роль играет эстетическое чувство в некоторых полинезийских обществах, где бог определяется как источник любой гармонии… Бывает, что чернокожие становятся художниками потому, что являются творцами иного мира, но бывает также, что они становятся художниками потому, что они художники и есть; подобно пророкам, они создают формы, в которых стиль их племени зафиксируется на века, но они также, подобно скульпторам, создают формы, в которых их стиль зафиксируется на годы.

Даже когда африканский стиль в своей страстной геометрии взывает к сверхъестественному, мы можем проследить, в крайнем случае, угадать, какими путями он шел к своим достижениям. Схема Антилопы-духа – это не просто знак. Конечности европеизированных идолов напоминают конечности, но конечности фигур, изображающих предков, их лишь обозначают; они не похожи на реальные потому, что целиком выдуманы. Гений некоторых чернокожих скульпторов стремится упорядочить свои фигуры в рамках единого стиля, но если Пуссен «улучшает» каждую руку, чтобы она точнее вписалась в картину, то африканский художник ее схематизирует или и вовсе выдумывает, чтобы придать скульптуре неуязвимое единство. И тот и другой хотят изгнать из своего творчества все, что ему не принадлежит; манера исполнения маски мпонгве, наводящая на мысль о Клее, смыкается с самой агрессивной фигурой племени догонов, самым пропорционально сложенным гвинейским предком, самым пронзительно звучащим предком из долины Сепик (а возможно, и самыми поэтичными изъянами в искусстве Новых Гебрид) потому, что каждое из этих произведений категорично заявляет о некоем присутствии. По всей очевидности, это присутствие художника, наблюдаемое даже в самых возвышенных произведениях, ибо самого глубокого чувства космоса недостаточно, чтобы изобрести стиль Новой Ирландии, как самой глубокой веры мало, чтобы изваять «Старцев» из Муассака; однако это присутствие подразумевает также осознание существования вселенной. В отличие от нашего, чуждого истории, это присутствие обозначает связь с космосом и нежелание покориться хаосу; оно воплощает победу, а не смирение. От Бенина до Полинезии, благодаря тысячам что-то бормочущих фигур, мы поражаемся всему тому, что это присутствие извлекает из соломенной фигуры.