Однако мы воскрешаем не соломенные фигуры. Человек, чуждый истории, не обязательно предстает перед нами в сравнении – или даже в столкновении – с историческим человеком как неполноценный; это просто другой тип человека; мы уже показали, что, если исторические цивилизации задают направление историческим искусствам, то внеисторические времена знали не только насаженные на копья буйволиные черепа или тряпки на мертвых деревьях Памира; у них были свои стили, в том числе стиль Альтамиры; и нам известно, что стиль, связанный с историей на всем протяжении истории, может существовать и помимо нее.

Те, кто еще недавно восхищался негритянским искусством как выражением подсознательного, относились к нему так же, как те, кто его презирал: одни с восторгом, другие с высокомерием видели в нем аналог детского творчества. Но уподобление варварского искусства детскому творчеству и творчеству душевнобольных, характерное для нашего времени, означает смешение совершенно разных видов деятельности. Детское творчество – это монолог; творчество душевнобольного – это диалог с невозражающим собеседником, тогда как варварское искусство, которое мы склонны принимать за монолог потому, что оно обращено не к нам, монологично не больше и не меньше, чем романское или готическое искусство. Оно не стремится понравиться, но оно обращается к богам, чтобы достучаться до человека. У детских рисунков есть свой почерк, но нет стиля, а у варварских масок, выражающих или утверждающих определенное мировоззрение, есть свой стиль. Так же, как итальянские стили XVI века достигли высот в создании видимости, некоторые африканские стили сумели примирить человека со смутно враждебной и непобедимой вселенной.

К чему стремится африканский художник? Внешняя схожесть часто его не волнует. К выразительности? Да, если говорить о такой специфической выразительности, как, например, музыкальная, не имеющая ничего общего с выразительностью человеческих лиц, скажем, в японских масках или античной комедии; эти отличия настолько велики, что мы с первого взгляда распознаем, что перед нами – негритянская или народная европейская маска, и главное, что их разделяет, это особое выражение первой и «экспрессионизм» второй. Негритянское искусство редко пытается передать что-либо с помощью реализма, даже карикатурного или восторженного (это ему плохо удается), разве что оно следует чужим образцам. Африканская маска не фиксирует выражение человеческого лица, она изображает призрак… Скульптор не стремится геометрически точно воспроизвести черты фантома, которых он не знает; он пытается с помощью своей геометрии вызвать к жизни этот фантом; его маска тем меньше воздействует на зрителя, чем больше в ней черт сходства с человеком, и наоборот; маски зверей – это не звери: маска антилопы – не антилопа, а дух антилопы, и духом ее делает стиль художника. Считается, что для чернокожего художника лучшей маской будет та, что производит самый сильный эффект, но откуда берется этот эффект, если не из полноты его стиля?