Путаница начинается, когда музей этнографии претендует на звание музея человека и проникает в нашу культуру как свидетельство развития и углубления истории – той истории, которая в итоге смыкается с биологией. Если специалист по истории первобытного общества руководствуется той же страстью к пониманию мира, что и любой историк, то его находки отличаются от результатов поиска последних. Доисторический период – это не просто туманная история, это совсем другая история. Возможно, культура народов Океании, как предполагают специалисты, представляет собой пережиток мегалитической культуры: если в Европе она продержалась на три тысячелетия дольше, чем в Египте, почему бы в Океании ей не продержаться на те же два-три тысячелетия дольше, чем в Европе? По всей видимости, эта культура, свидетельства которой мы находим в Индии и в Австралии, охватывала половину мира, и мы наблюдаем ее агонию в фольклорном образе человека; искусство фольклора иногда как будто повторяет образы варварского искусства, однако дает более точное представление о процессе творчества и его эволюции.

Какое-нибудь бретонское распятие (не кальвер) или Иисус из Новы-Тарга это только внешне произведения христианского искусства. Они не столько принадлежат его деградировавшей версии, сколько служат выражением многотысячелетнего ощущения жизни, проникшего в христианскую форму, как до этого оно проникало в целый ряд других. Это человеческое искусство, принимающее исторические формы, как лунный свет, холодный и равнодушный, освещает построенные людьми дворцы. Но ведь существуют и развалины дворцов, и поэтому так трудно точно сказать, где заканчивается история, однако между историческими искусствами и искусствами, чуждыми истории, наблюдается то же неоспоримое отличие, какое разделяло все царства пещерной эпохи. Кроме того, не исключено, что проработанное доисторическое искусство, в частности искусство Альтамиры, свидетельствует об особой ментальности, и в один прекрасный день нам станет ясно, что она не соответствует тому неопределенному образу, который видится нам в человеке, когда с него схлынет налет цивилизации. Этот образ человека принадлежит Великому времени, памятным годовщинам земли, последним пережитком которых являются наши праздники и наши календари. Его символ – не Христос из Новы-Тарга, а праздник; и символ начала наших цивилизаций – египетские пирамиды. Христос из Новы-Тарга и меровингские изваяния не так чисты потому, что их авторы видели иных Христов, тогда как авторы швейцарских народных масок видели церкви. Чистота того, что лежит не только вне истории, но и вне времени, охотно принимает формы чего-то преходящего: уроженец Новых Гебрид, желающий озвучить голоса предков, вырезает их фигуры из стволов, превращенных в тамтамы, но также из недолговечных древовидных папоротников, затем покрывая паутиной. Полное разложение не поддается скульптуре, и на ветру допотопных времен колышутся соломенные фигуры…