Из всех варварских форм, которые обрушились на нас толпой, мы выделяем лишь некоторые. Появление в ряду себе подобных не идет им на пользу. Изучая сто фигур с Новой Ирландии, мы предпочитаем выбрать две-три и тешим себя иллюзией, что они изготовлены рукой неизвестного великого скульптора, существующего вне времени, хотя довольно близкого нам и достойного занять свое место среди таких же, как он, кого мы будем называть Габоном, Конго, Хайда или Сепик… Мы торопимся найти автора коллективного стиля; так, нам известно с дюжину других произведений автора «Попрошайки». Но это исключение; и если подобные произведения, подобно нашим, дают нам ощутить чувство победы, к этому чувству примешивается другое, охватывающее нас в любом этнографическом музее: нас словно окружает искусство извечного карнавала, обезличивания человека в пользу тревожной ночной феерии, которая привязывает его к глубинному, но хрупкому миру; такими же хрупкими выглядят меланезийские деревянные статуи предков в сравнении с каменными шумерскими фигурами. Что бы там ни говорили, серийные фигуры при всей их выразительности ничего не навязывают: связанные с земледельческими и похоронными обрядами, шелестя забытыми голосами, они, тем не менее, представляют собой просто «объекты» эфемерных школ, если их не спасает искусство. Моде и театру также свойственен интенсивный или приглушенный колорит фигур Новых Гебрид, в которых мы быстро угадываем, если видим их в музее в слишком большом количестве, высокую моду смерти. Эти яркие призраки принадлежат поэзии, за что их любит сюрреализм, но сюрреализм не предполагает продолжения культуры: он отвергает ее во имя мечты. Наша художественная культура не предполагает отрицания мечты, она стремится ее присвоить. То, что могло быть праздником, пришедшим из глубины веков, встречалось и в нашем Средневековье, но у нас после того как закончился карнавал, началось строительство соборов, а у наших правителей не было предков – у них были пращуры.

Вместе с тем наша тревожная эпоха стремится видеть в варварских искусствах выражение не просто другого мира, но и монстров, явившихся из глубин, которые психоанализ вылавливает сетью, а политика и война – динамитом. Подобно китайцам и «добрым варварам» XVIII века, наши примитивисты появляются, стоит их позвать. Но Жан-Жак Руссо вовсе не мечтал стать таитянином, Дидро – китайцем, а Монтескьё – персом; они хотели взять себе в помощники оригинальность и мудрость своих воображаемых чужестранцев; они хотели, чтобы они поставили под сомнение цивилизацию, но не ради ее разрушения, а ради ее совершенствования.