Больше никто не занимается изготовлением масок и статуй предков; пока мы выставляем их в музеях, самые вульгарные из наших творений спокойно добивают их в Африке; мы с сожалением вспоминаем фрески Нары, погибшие в пожаре, но японские художники из маленьких городков подражают живописцам с Монпарнаса, неизвестным даже в Лионе. Мы фотографируем Аджанту, а художники из Калькутты причисляют себя к прерафаэлитам; что до нас, то мы не воспринимаем современное мексиканское искусство как чужеродное. Пора отметить, что в последние триста лет во всем мире не появилось ни одного произведения искусства, сопоставимого с лучшими образцами западного. То, что вызывает вопросы в нашей культуре, обусловлено чужим прошлым: как будто эта победоносная беспокойная культура стремилась разрушить его гуманистическое наследие с единственной целью – достигнуть общечеловеческого гуманизма, а заодно присвоить то, что ближе всего к ее собственному искусству, а также то, что от него всего дальше.

Связь между современным искусством и возрожденным искусством прошлого тем более запутанна, что, хорошо зная формы нашего искусства, мы сомневаемся в том, что правильно понимаем их дух. Очевидно, что самое индивидуалистичное искусство одновременно будет и наиболее разнообразным. Кроме того, это разнообразие настораживает нас, если нам не удается отделаться от мысли, что изобразительное искусство в первую очередь нацелено на изображение картинки; едва рассеялась эта иллюзия, Сислей, писавший пейзажи не такими, как их «видят» все, а такими, какими их хочет видеть художник (иначе говоря, ориентируясь на требования живописи), близок к Браку, который пишет натюрморты так, как хочет их писать. Ню Дега – это ню, а не обнаженная женщина, то есть это картина. Однако искусство, отказавшись от изобразительности, не стало чистой абстракцией. И если какой-то яркий элемент видимого мира – свет у Моне, движение у Дега – был не целью, а средством, заключалась ли эта цель лишь в индивидуализации мира? В эпоху индивидуализма индивид отделяет себя от других, но индивидуализм свойственен всем. Импрессионизм и все современное искусство суть коллективные явления. Перед каждой выставкой наших картин в России, в странах ислама, в Азии нас прежде всего поражает агрессивный характер нашего неприятия видимости. Это неприятие, которое роднит современное искусство почти со всем, чему оно дало жизнь, больше не является ни следствием особого взгляда, ни мощным средством выразительности индивида. Если каждый великий современный художник присваивает себе мир, все эти присвоения образуют единое целое. И ценность видимого мира снова оказывается под вопросом.