Когда встал вопрос об оформлении Пантеона, государство пригласило несколько талантливых и множество посредственных художников. Интересно, согласились бы в этом участвовать Ренуар и Сезанн? Нам говорят, что живопись порвала с архитектурой. Но искусство Сезанна близко к архитектуре, а искусство Ренуара – когда ему этого хочется – ближе к ней, чем искусство венецианцев и, по крайней мере, не дальше от нее, чем искусство Майоля. Ничто не помешало бы Ренуару расписать эту великолепную стену, но вот чего он не мог и не хотел делать, так это писать «Коронацию Карла Великого». Одна мысль об этом вызывает у нас улыбку. А вот Делакруа вполне мог бы ее написать.

Не важно, признавал Ренуар ценности, которым предстояло царить в этом удивительном храме, или нет, его живопись была им чужда. Это не был Пантеон: бывшая церковь, населенная тенями великих людей, не стала ни храмом, ни даже могилой: она была превращена в кладбище. Политики время от времени отправляют туда в гробах своих врагов. Я видел, как один ребенок кидал мяч под просторными итальянскими сводами, украшенными надписью: «Великим людям – благодарная Отчизна». О Тадж-Махал, в мраморной тишине которого, словно явившейся из сказок «Тысячи и одной ночи», резвятся белки из соседнего леса! И гробницы императоров династии Мин, их ржавые железные стражники с вороном на плече и бесконечные пшеничные поля! И гробница Аттилы в старом русле Дуная!..

Ни одно другое место не способно с такой горечью показать комичный характер нашей цивилизации, в которой почитание оборачивается театральщиной, чем она и довольствуется. Ренуара подобное не могло удовлетворить. Ему была ведома высшая ценность – живопись, и весь этот Пантеон был вторжением в пространство его внутреннего храма. Если бы он захотел создать полотно на тему славы Франции, ему достаточно было бы дать это название самой прекрасной своей картине; если бы ему пришлось писать фрески, сравнимые с его скульптурами, он делал бы это вопреки себе. «Сона и Рона» – восхитительная аллегория, правда, игнорирующая историю (которую он хранил до смерти), так и осталась в стадии эскиза, потому что эскиз позволял ей не выйти за рамки чисто живописного пространства. Высшая ценность живописи не приближает ее к миру, утратившему свою ценность, а отдаляет ее от него.

Что такое современная картина? О станковой живописи чего только не говорят! Натюрморт Брака – это не натюрморт одного из малых голландцев, как и натюрморт Сезанна; многие из натюрмортов Мане были беспрецедентным явлением, когда он их писал, равно далекими от Шардена и голландских мастеров; жанр натюрморта распространялся все шире на фоне ослабления христианства. Современные картины – это не предметы, предназначенные к тому, чтобы быть повешенными на стену, даже если их все-таки вешают на стену. Не исключено, что благодаря метаморфозе где-нибудь в 2200 году зрители увидят в Пикассо соперника персидских гончарных дел мастеров, но к тому времени они перестанут что-либо понимать в его искусстве. Мы обращаемся с картинами, вызывающими наше восхищение (не обязательно шедеврами), как с драгоценными предметами, но будем осторожны: порой мы начинаем их боготворить. Музей, и только музей, появившийся как собрание произведений искусства, превратился в нечто вроде храма: посетители с равным благоговением смотрят на «Благовещение» в Национальной галерее искусства в Вашингтоне и в итальянских церквях. Разумеется, натюрморт Брака – это не сакральный предмет. Но, даже не являясь византийской миниатюрой, он принадлежит другому миру и участвует в сотворении божества, которое нам хочется назвать живописью и которое именуется искусством, подобно тому, как миниатюра участвует в сотворении Христа Вседержителя.