Религиозный словарь в этом контексте раздражает, но другого у нас нет. Искусство – не божество, а абсолют, но у этого абсолюта есть свои фанатики и свои мученики, и оно не является абстракцией. Независимые художники, рассуждавшие о своем искусстве с крайней осмотрительностью, редко пророчествовавшие и предпочитавшие шутливый тон, видели в позиции официальных противников по поводу функции искусства (над их работами они откровенно насмехались) не ошибку, а подлость. Самые непримиримые считали позором любой поступок, так или иначе связанный с враждебной живописью: Ренуар, награжденный орденом, которого не просил, получил от Дега оскорбительное письмо и вынужден был с ним порвать. Кем, если не ренегатом, они назвали бы импрессиониста, вернувшегося к академической живописи? Что его ждало бы, если не анафема? И разве можно утверждать, что в неприятии ими мира не было ничего от религиозного сознания?

Начиная с эпохи романтизма уважение к искусству только росло, и тот факт, что ван Эйку приходилось рисовать вывески кондитерам, вызывал возмущение и воспринимался как святотатство. Иначе чем объяснить наше негодование при мысли, что великие итальянцы расписывали не только пределы алтарей, но и свадебные сундуки? Жизнь тогдашнего художника не сводилась к занятиям живописью. В отличие от Леонардо и Веласкеса, которые писали время от времени, для Сезанна живопись была призванием. Современное искусство утратило представление об образе идеального человека, зато готово поделиться с нами образом идеального художника.

Абсолютная закрытость Вермеера осталась в далеком прошлом. Отныне секта художников претендует на господство и вскоре его завоюет. Она заново изобретает исчезнувший в Европе мир, знавший и почитавший высшие ценности. Все меньше ориентируясь на внешнее сходство с окружающим миром, искусство стремится вернуться к автономии сакральных образов.

Понять это было бы легче, если бы начиная с романтизма и во многом благодаря ему религиозная составляющая искусства не смешивалась с выразительной силой неясно осознаваемого религиозного чувства. Ничто так не запутало историков, как торжественные мессы, которые скрипачи под маской Бетховена служили на фоне слепков со скульптур Микеланджело. Искусство – это не сон, и толпа фигур, сменявших друг друга от английских прерафаэлитов до Пюви де Шаванна и Гюстава Моро, с каждым днем все больше бледнеет перед современным искусством, потому что это искусство служит не суррогатам абсолюта; для художников оно – продолжение предыдущего.