Воображаемый музей складывается по мере того, как иссякает конфликт между официальным искусством и искусством открытий. Повсюду, кроме Советского Союза, «проклятое» искусство побеждает: официальное образование становится беспредметным, Римская премия превращается в китайский пережиток. Этот триумф, означающий триумф индивидуальности, начинает нам казаться столь же хрупким, сколь и ярким… С помощью Воображаемого музея, им же и созданного, современное искусство навязало живописи независимость. Традицию, то есть культуру, которая в любой области зиждется на понимании себя, оно вытесняет культурой, себя не понимающей. Культурой, противопоставляющей область поиска системе утверждений. Культуре, в которой художник – а может быть, и человек как таковой – знает лишь, откуда он произошел, какие методы использует, чего хочет и в каком направлении двигается. Это искусство великих путешественников… Но разве культура великих путешественников способна себя осознать?

Возрождение, одержимое мифическим прошлым и направляемое еще могущественным христианством, знало лишь его озарения…

Наше триумфальное искусство боится, что без метаморфозы не переживет собственную победу. Оно озабочено поиском преемников и начинает подозревать, что линия, прочерченная Мане и главным образом Сезанном, вплоть до Пикассо, не будет продолжена. Но до какой степени наше искусство есть отражение нашей культуры? Возможно, последователь искусства, которое мы называем модерном, будет еще более специфичным, и не исключено, что этот последователь, при всей своей непредсказуемости, окажется возрождением чего-то забытого, только еще более крупным и глубоким.

Потому что наше искусство принесло нам не только то, что похоже на него.

Любое искусство, отличное от предшествующего, подразумевает изменение вкусов, но останавливаться на этом не имеет смысла. Мы показали, что в цивилизациях, озабоченных прошлым, оно обращает внимание на формы, реально или иллюзорно родственные его собственным, но если их возрождение было вызвано не специфическим искусством, значит, его возвращение обусловили другие ценности. Часто это ценности национального характера: в Персии, на Дальнем Востоке и даже в Италии многие возвращенные из небытия произведения привязаны к этническим особенностям или напоминают о великих свершениях прошлого, словно призваны стереть память о завоевателе. Иногда это более сложные ценности. Рим XVI века присвоил все формы, нагруженные смыслом (реально или предположительно), выражающим христианскую гармонию. Однако подразумевалось, что эта гармония вытеснит собой древние христианские ценности не только в области искусства, потому что не существовало отдельной области искусства, а стремление ее достичь – даже исключительно в искусстве – требовало участия не только художника, но и человека.