Следовательно, именно такой стала бы одна из основных областей нашего возрождения, если бы она не сводилась к колориту и стремилась вытеснить мастерство счастливым случаем. Но оригинальный голос хайда быстро стих, а хопи – не шумеры. В нашем словаре изображения предков с Новых Гебрид именуются скульптурами (а могли бы именоваться живописью), но не статуями. Если некоторые из возрожденных нами искусств проникают в нашу художественную культуру и ее трансформируют, то другие доходят до нас в виде новых школ и в этом качестве закрепляются или исчезают. Таким образом, возвращенные нами искусства иногда представляют собой ответ на призыв к чему-то резкому, переходному, способному завязать новый диалог с новыми партнерами, а иногда – на древний призыв к мистике или призыв к более глубокому диалогу, подобному тому, что мы ведем с выдающимися европейскими произведениями и считаем неисчерпаемым.

Большой художник, не зная, помимо современных произведений, ничего кроме специфических художественных особенностей изобразительного искусства прошлого, все равно будет превосходить современного варвара, потому что сегодня варварство определяется не отказом от городской культуры, а отрицанием человечности. Немыслима культура, сводящаяся к восприятию колорита и форм, что с такой остротой выражают современные искусства. Она этим не ограничивается. Потому что к возвращенным произведениям, близким к нашему искусству, добавляются другие, отличающиеся совершенно иной природой, и последствия этого непредсказуемы, ибо мир еще никогда не сталкивался ни с чем подобным. Художники и искусствоведы яростно противопоставляют современное, варварское и некоторые виды древнего искусства, тогда как для публики они объединены одним и тем же чувством: любовь к современной живописи заставляет ее стремиться в Лувр, а не бежать из него.

Европа познала подлинный художественный плюрализм лишь тогда, когда признала право на существование и за северной, и за средиземноморской традицией; это случилось не в эпоху Ренессанса, а после того как коалиция стран Севера, Венеции и Испании поставила под сомнение верховенство Рима, то есть в XIX веке. Рафаэль написал «Освобождение святого Петра из темницы» поверх фрески Пьеро делла Франчески; великие мастера Возрождения не боролись с мастерами готики и не принимали их: они их презирали. Так же, как сами мастера готики – хоть и по другим причинам, – и позже классицисты, они видели в искусстве систему родственных форм, поставленную на службу провозглашенным ценностям; романтизм, служа прометеевскому образу человека, впитал в себя плюрализм по-прежнему родственных форм; наше время сделало попытку объединить искусства на основе единственного критерия – родственности формы: признать статую-колонну потому, что она гармонировала с Сезанном. Но хотя современное искусство благодаря своим связям с забытыми стилями и отказом следовать заданной эстетике позволило этой статуе, равно как и статуэтке династии Вэй, занять достойное место рядом с Сезанном, оно не превратило ее ни в романскую королеву, ни в современную скульптуру, ни даже в просто статую.