Влияние фактора истории, проявившееся одновременно с ослаблением не только христианства, но и христианской веры, связано не с современной наукой и не с историческими исследованиями о жизни Христа или Будды, а с тем, что история заключает каждую религию в тюрьму строгих временных рамок. Она отнимает у нее абсолют, заменить который очевидно не способны ни теософия, ни синкретизм. Между тем, именно абсолют препятствовал углублению коммуникации; в эпоху Баязидов ислам был не гипотезой, а угрозой и по этой причине вызывал ненависть. В XII веке конфликт разворачивался не между статуей династии Вэй и романской скульптурой, а между идолом и святым. В XVII веке спорили не живопись эпохи Сун и Пуссен: спорили странный пейзаж и «великолепное произведение искусства». Но если на этот пейзаж не смотрели как на произведение искусства, то он обращался в ничто. Его ценность отрицал не талант Пуссена, а представление об искусстве, на службе которого стоял этот талант, неразрывно с ним связанный. Из всего огромного и грандиозного дальневосточного искусства классицизм взял только китайские безделушки; эстетизм и первые модернисты – японский эстамп; наше искусство привносит в нашу культуру статуи, достойные нашего Средневековья, буддийскую живопись и фрески, пронзительные, как Брак, свитки «Повести о доме Тайра» и акварели эпохи Сун… В прошлом любое искусство было связано не со специфически художественными ценностями, а с ценностями, отвергающими все постороннее, которым оно служило, делая невидимыми искусства, им не служившие. Едва искусство обрело собственную ценность, конфликт исчез. Кхмерские головы не стали современными, но мы их хотя бы увидели. Сравнивая их между собой и с другими произведениями, мы убедились, что некоторые из них суть произведения искусства, хотя их авторы понятия не имели о нашей концепции искусства. Огромное количество произведений искусства исчезнувших цивилизаций впервые заговорили на общем языке.

Но дело было не только в языке. Независимо от чисто художественных достоинств скульптурных фигур, изображающих индийские или мексиканские божества, эти скульптуры не были ни кубистскими, ни абстрактными. Они и не могли ими стать в полной мере, потому что в глазах открывших их художников абстракция в искусстве подразумевала абстрагирование от чего-то, а не предмет собственного поиска. Из того, что в искусстве не существует «содержания», отличного от выражающей его формы, еще не следует, что бычьи туши Сутина отличает от бычьих туш Рембрандта только степень таланта, и нам до сих пор трудно смотреть на негритянскую маску теми же глазами, какими мы смотрим на скульптуру Пикассо.