В надвигавшихся сумерках покрытая пятнами Аяана несла к дому младшую сестру. Та не шевелилась. Заметившие это предположили самое худшее из-за хранившей гробовое молчание девушки и поспешили отвернуться, скорбя о потерях, постигших семью: слишком много горя. Мунире, издалека заметной в своем свитере цвета фуксии, сообщили, что ее дочь найдена, и порекомендовали крепиться. Кидонда умела слышать правду между слов, в выразительном молчании. Затем до нее донесся плач Аяаны, ужасный звук, словно что-то бесконечно прекрасное и любимое утрачено навеки. Женщина рухнула на колени, отмахнулась от протянутых рук, предлагавших помощь, и поползла к дому, не чувствуя боли в оцарапанных ладонях. Горе заглушало всё.

Аяана укачивала сестру на руках. Чтобы схватить ее, пришлось отпустить Мухиддина. Этот поступок вверг девушку на самое дно невообразимых страданий. Именно по потерянному отцу она сейчас и рыдала – как по тому, который так и не объявился, так и по тому, которого она выбрала сама. Она оплакивала Мухиддина.

Шепот прошелестел в самой глубине души, легкий как перышко: «Я обещал никогда не покидать тебя. Видишь, ты снова меня нашла. Я буду всегда любить тебя».

Даже Абира услышала эти слова и тихо спросила:

– Папа?

– Да, солнышко, – кивнула Аяана.

Мунира, едва помня себя от горя, вползла за порог и застыла, не веря своим глазам: обе ее дочери были живы и здоровы. По городу разнесся дикий женский смех – смех безудержный, яркий, счастливый.

На следующий день, скрыв под накидкой покрасневшие глаза, Аяана выбежала из дома еще до рассвета и бросилась к сгорбленному, древнему муэдзину Абази, желая выговориться.

– Я ненавидела маленького ребенка, – призналась она надломившимся голосом.

Беззубый и почти слепой из-за катаракты старик долго слушал Аяану. Она не прекращала изливать душу до самого полудня, прерываясь иногда лишь на рыдания. Она рассказала всё, включая злоключения с Кораем.

Абази плакал вместе с девушкой. Затем он вытер ее слезы морщинистыми сухими пальцами и попытался подвести итог:

– Значит, тебе предложили дар падения и поражения. Ты столкнулась с загадкой человеческих безжалостности и бессилия. – Его глаза засияли, и старик добавил: – Используй этот опыт с умом.

Аяана только посмотрела на него, не в состоянии выдавить ни звука. А потом из своего кладезя слов извлекла несколько: «желание», «устремление», «томление», «ожидание» – рельеф жизни.

Под вечер Аяана жевала дамасские розы, набив маленькими лепестками рот, и знала, что язык царапали шипы шероховатости жизни. С пальцев капала вода. На плите булькал отвар листьев нима. Он избавлял от сорока недугов. Девушка попробовала горькую жидкость, основной вкус существования, который смешался во рту со сладостью роз, затем предложила один из лепестков Абире и наблюдала за выражением личика той, пока ароматная эссенция окутывала девочку.