Дома состояние было не лучше, по возвращении из Европы все время крюк глазами искала. И вдруг – звонок! Я сразу вспомнила странную фамилию – Ковач, и все же была удивлена. Мы никому не нужны, твердила я себе, мы утопающие, сами себя спасающие; а тут руку помощи протягивают! Но Ковач старался разыскать всех, кому когда-то отказал, вроде как искупал вину.

В номере слышно ровное сопение – Майка заснула, и я могу, усевшись у окна, поглазеть на ночное небо. Дождевые тучи развеялись, небосвод чист, и в нем проявляются серебристые точки. Вверху звездный купол, внизу – наше обиталище посреди огромного поля. Это даже не корабль – ковчег, наполненный теми, кто должен спастись. Вот мы отчаливаем от здешнего причала и медленно отплываем в темную даль. Ковчег покачивается на легкой волне, корпус поскрипывает, но пока вроде не тонем. А главное, внутри копошится какая-то жизнь, что-то происходит, и мы (хотелось бы верить) приплывем в конечную точку совсем другими, отличными от тех, кто взошел на борт вначале. Кем был построен библейский ковчег? Ноем?

Наш Ковач – чем-то на него похож, вот и каждой твари по паре собрано, теперь главное – пережить время потопа и пристать к какому-нибудь Арарату…

2. Мекка

2. Мекка

Кисть не слушается Байрама, хоть тресни; а главное, он упорно отворачивается от своего двойника. Смуглый накачанный парень выглядит в зеркале бледным сутулым старичком, утирающим пот со лба. А тогда до красок ли и кистей? Бросив кисть, Байрам глухим голос просит нож, чтобы сделать деревянную фигурку. Не рисовал он акварелью, не умеет! А Ковач мягко убеждает: мол, резьба по дереву намного сложнее, мы никуда не продвинемся! Лучше давай так: я беру твою руку, и вместе начинаем изображать глаза. Не овал лица, не всклокоченную черную шевелюру, а именно глаза. Только не отворачивайся, родной, иначе ничего не выйдет!

Во время совместного рисования Байрама внезапно прорывает нервной и страстной речью о женщинах, дескать, им слишком много разрешили! Мулла сказал: женщина не должна драться, это против традиций! Она должна растить детей, готовить еду для мужа и убирать дом. Будь его, Байрама, воля, он бы всех женщин (в первую очередь Лейлу) упрятал под паранджу и заставил жить по правилам шариата! А еще специальным законом запретил бы заниматься ушу!

– Конечно запретим! – поддакивает Ковач, не забывая вести руку. Он знает: это автоматическая речь, не надо вникать, главное – процесс. Даже когда порыв ветра распахивает форточку и внутрь влетает несколько опавших листьев, Ковач не отрывается от дела.