– Оригинально… – Алина оглядывает рабочую зону. – Логово художника, а не кабинет врача!
– Менее всего хотелось, чтобы это место напоминало кабинет. Ни стола, ни пресловутой кушетки… Я работаю лицом к лицу, на расстоянии меньше полуметра.
С виду легкомысленная, журналистка на удивление подготовлена: она смотрела гуляющие по Сети фильмы, кое-что читала и явно хочет углубить знакомство. Для чего достает блокнот, где записаны то ли тезисы, то ли каверзные вопросы.
– В одном из интервью вы говорили… Вот это: «Я смотрю в глаза безумию, освобожденному и восстановленному в своих правах; безумию, получившему право говорить не на языке психиатрии, а на собственном, пока неизвестном языке…» Можете пояснить?
Зрак камеры требовательно устремлен на Ковача, так что давай, врачу, вперед! И он не тушуется, напротив, энергично и страстно докладывает о том, как отказался от лекарственной смирительной рубашки, как обратил внимание на патологическое одиночество подопечных, хотел их вывести на диалог, но – как?! И тут, как говорится, «эврика», начал ваять портреты больных, а потом и автопортреты появились – как самое действенное средство. Как правило, художники создавали их в критические периоды жизни, взять того же Ван Гога или Леонардо, чьи автопортреты по всем признакам были своего рода «лекарством» для гения.
– Получается, неизвестный язык – это язык искусства?
– Не совсем. Мои больные не гении, да этого с них никто и не требует. Их гениальность – в узнавании себя подлинного и в удержании того образа, что опознан в зеркальном отражении, а затем запечатлен в портрете. Но вдохновения и упорства это требует не меньше, нежели создание шедевра!
Когда в съемке делают паузу, Ковач с беспокойством думает: убедительно ли? Внезапно вспоминается запавший в душу совет Бурихина: учитесь стрелять из лука точно в цель. Теперь Ковач обрел это умение, он настоящий Вильгельм Телль, с полсотни метров в яблочко попадает! И он докажет это через несколько минут!
Должное учителю отдается в следующем блоке, мол, Бурихин создал теорию, а практикой занялся ваш покорный слуга. То есть весьма