– Ну что? Есть успехи?

В дверном проеме Глушко-старшая, что явилась из очередной поездки. Она пошатывается, видать, от души угостилась, и тут же плюхается на свободный стул.

– Один скульптуры лепит, другая лица красит… Результат-то от этого будет?!

– Должен быть. Но вмешиваться…

– Ладно, давай без этого! Я деньги плачу, поняла? Причем много не прошу, надо, чтобы в ЗАГСе сумела проговорить: «согласна»! А жениха я нашла – пылинки с нее будет сдувать, будь уверена!

Вижу, как подрагивают желто-красные щеки Амалии. В правом глазу набухает слеза, выкатывается и скользит вниз, оставляя след на макияже.

– Чего рыдаешь?! – вопрошает старшая. – Обеспечу по самое не балуйся, не переживай… И у меня наконец начнется жизнь! Я ведь тоже хочу: мужика нормального, секса, поездок… Надоело с тобой возиться!

Еще чуть-чуть, и мадам точно бы огребла, причем не от Ольги – от меня. Во мне будто проснулась спящая до этого Сюзанна, которая ничего и никого не боялась; но, слава богу, старшая вовремя отваливает. А мы уже вдвоем восстанавливаем «роспись» на лице младшей, по которому бурными потоками струится влага…

А потом настает день, когда поселение делается совсем безлюдным, горящие окна уже можно считать по пальцам. Ольга, Борисыч, семейство Глушко с водителем да мы с Максимом – вот и все, что осталось от бурлящего водоворота летней жизни. Странно: летом я сторонилась толпы, любой разговор с незнакомыми людьми представлялся пыткой. А сейчас – тоска накатывает. Наверное, из-за этого я нередко приближаюсь к вольеру, чтобы пообщаться хотя бы с собакой, которая всегда рычит. Но сегодня почему-то не рычит. Кидаю сухарь, а пес и ухом не ведет! Стучу по сетке – та же реакция!

И вот в замершем дворе начинается людское мельтешение, к вольеру бежит Борисыч, потом бежит обратно, совещается с Артемом-не-помню-отчества, с Катей, и я слышу тревожное: как, мол, Ковачу доложить?! Это ж конец работе, он точно ее бросит! Я же, войдя внутрь вольера, не могу оторвать взгляда от собаки. Оскаленная морда покрыта пеной, она выглядит ужасно, но Цезаря все равно жалко. Почему?! Я ведь забыла, с чем ее едят – жалость: когда в клинике доктора Карлова умер Львович, помню, чуть не расхохоталась перед траурным портретом! И Катиному сожителю без всякой жалости прибивала тапки к полу; а тут какая-то собака, с которой я даже не играла ни разу, но сердце от сочувствия просто на части разрывается!

– Чего тут торчишь?! – окликает Катя. – Давай домой иди…

Эти странные люди продолжают совещаться, кто-то даже припоминает угрозу одного опекуна, мол, я вам устрою на прощанье! Но опекун вчера убрался восвояси, уже не догонишь; да и догонишь – ничего не предъявишь. Это не чья-то отдельная вина, таковы люди, поэтому утаивай – не утаивай, а шило из мешка вылезет.