Вечером Ковач выходит во двор в ковбойке, хотя температура стремится к нулю. Но ему, похоже, не холодно, он медленно направляется к дубу и застывает возле него. Облетевшее могучее дерево напоминает стоящего под ним человека; а может, человек напоминает дерево – в любом случае от картины веет осенней грустью и одиночеством. Человек движется к вольеру, чтобы опять застыть. Это спокойствие похоже на затишье перед бурей; но бури нет, человек вцепился пальцами в сетку-рабицу, и кажется: если отпустит – грохнется на землю.

– Не надо его сжигать… – произносят наконец. – Сжигая живых существ, мы лишаем их шанса воскреснуть…

– Мы и не собираемся… – растерянно говорит Ольга.

– Хотя… Можете сжечь! Все равно все не так!

У него в руках какие-то карточки, он их перебирает, затем медленно говорит:

– И это можно сжечь. Лечить нужно не этих – совсем других…

Бумаги забирает Ольга, уносит в мастерскую, уводя туда же Ковача. Но ощущение все равно ужасное, мы все – потеряны и растеряны: столп, на котором все держится, шатается едва ли не буквально!

Ночью долго не могу заснуть, меня потряхивает, из-за чего приходится принимать таблетки. Но вместо спокойного сна – очередной ужастик, в котором исполняю роль гримера, смелыми мазками накладывающего макияж на чье-то лицо. Кажется, это Максим, хотя краски столь густо ложатся на лоб, щеки, нос, что узнать больного трудно. Да и неясно – больной ли это? Возможно, мои пальцы танцуют на физиономии нормального, а тогда подцепим чуточку желтого, намажем подбородок, обведем глаза, надо же – натуральный клоун! Только почему-то очень злобный. Мажу еще и еще, стараясь выправить неудачную маску, а вылезает физиономия Глушко-старшей! Мадам проявляется все рельефнее, того и гляди разинет рот и заорет: «Хочу мужика, секса, поездок! Хочу-хочу-хочу!» Вся палитра, что имеется под рукой, тратится на борьбу с мерзкой теткой, а рожа вдруг вытягивается, покрываясь серой шерстью, а рот превращается в пасть! «Цезарь, ты?! Не может быть, ты умер!»

– Сдох, если быть точным, – отвечает полуволк человечьим голосом, – но ведь есть тот, кто воскрешает сдохших. Наш Ной, Наполеон, короче – гений!

– Ничего он не воскрешает… – говорю с тоской. – Был Ной, да весь вышел! Так что буду сама себя разрисовывать!

Сказано – сделано: для начала опущенные углы губ двумя ярко-красными мазками вздергиваю вверх, чтобы улыбка до ушей. Потухшие глаза делаю огромными, сияющими, да еще веснушек подпускаю для полного счастья. Ну?! Красота! Так бы всех людей разрисовать, чтоб привыкли к человеческому обличью, а не зверели и не злословили. Да-да, макияж требуется нормальным, не больным; ведь никто не смотрит на себя в зеркала; а если смотрят, видят не душу свою, а примитивную телесную оболочку…