«Стоп-стоп! – борюсь с подобными мыслями, – Были же на твоем пути нормальные люди, да что там – прекрасные люди! Помнишь Сюзанну? Та ведь не отвернулась от тебя, Штрауса тебе играла и Мусоргского! А арт-терапевт из клиники доктора Карлова? Тоже человечная женщина, какие тут могут быть клочья?!» Но пока человечность не может перевесить мерзость, бездушие и глумление, какие я повидала, – не может, и все!

А главное, я по-прежнему живу в обнимку с Его Величеством Одиночеством. Вокруг меня, как раньше, кокон, и вопреки всем усилиям, в том числе волшебника Ковача, я пока не могу из него выскочить, заключена в него, как полуволк в свой вольер, только хозяина, что выпустил бы на прогулку, – нет. Может, погулять самой? Выбежать во двор, пока там лишь водитель, и закружиться, раскинув руки, по покрытому белым инеем двору?

Только поздно, на пороге Глушко, она направляется к автомобилю. Следом в дверях возникает закутанная в плед Амалия; обернувшись, Глушко-старшая что-то говорит, но дочь – в позе статуи, даже не кивнет. По словам Кати, Глушко богаче нашего Эхнатона будет, у нее в Москве целая сеть бутиков имеется. И когда она стала разводиться с мужем, Амалия сделалась разменной картой в тяжбе за имущество, а также поводом уесть и обесчестить противную сторону. За Амалию судились, ее похищали, прятали в снятых квартирах и не заметили, как в один прекрасный момент уже подросшее дите замолчало. Вроде как отказал речевой центр, плюс ритуалы появились, например, Амалия разукрашивала себя, делаясь похожей на актрису театра кабуки. Она и тут злоупотребляет косметикой, даже сейчас, несмотря на ранее утро, успела соорудить себе лицо-маску. Странно: ее косметическое творчество почему-то отталкивает, даже пугает. А вот когда тем же занимается Ольга, ощущение другое – радостное, от ее макияжа буквально свет на лицах появляется. Говорит: случайно обнаружила, что раскраска действует, причем начала со своего отца. Он тогда был жив, но сильно болел, и никакие таблетки не помогали (ха-ха, кому и когда они помогали?!). И вот Ольга, у которой имелся театральный грим, сделала ему клоунскую маску – просто так, чтобы настроение поднять. И помогло! Не вылечило, конечно, зато спать стал и приступы прошли; жаль, он был уже перекачан препаратами, сердце не выдержало…

Или грим сам по себе неважен? А важен тот, кто тобой занимается – кто не смотрит на тебя с отвращением, как на лягушку или таракана, а видит в тебе человека? Желая уяснить это, мечтаю опять попасть к Ольге – ведь к волшебнику Ковачу все равно пока не попадешь. Когда лимузин выезжает за ворота, Борисыч запирает их, затем берет Амалию за руку и ведет в мастерскую. Вскоре туда же протопает Ковач, чтобы до позднего вечера ваять ее ростовой бюст, мы же будем по-прежнему болтаться как кое-что в проруби.