— В самом деле? — спросил Бекмезян. — Отчего бы? Наверное, подействовало вино этих Мхитарянов?.. Это пустяки!

Они повернули на шумную, людную улицу, где сплошным потоком шли грузовые и легковые автомобили. Среди них было немало и военных машин. В некоторых сидели вооруженные солдаты. «На фронт, наверное, едут… А мы должны разыскивать какой-то «национальный комитет». Зачем?..»

— Нет, я совсем плохо себя чувствую! — неожиданно остановился Гарник.

— Уж не от голода ли, брат. Давайте зайдем в кафе. Его хозяин из наших — армянин, — пояснил Бекмезян, — я всегда тут обедаю.

Они вошли в насквозь прокуренный зал. Столы здесь были отделены деревянными перегородками. Посетители за этими перегородками играли в карты или читали газеты, или горячо спорили о чем-то.

Бекмезян повел гостей в дальний конец зала.

— Погос! — окликнул его кто-то из-за перегородки.

— О, господин Манучарян! Рад вас видеть! А я шел в «национальный комитет», чтобы повидать вас там… Хотел представить вам этих молодых людей, приехавших с родины. Познакомьтесь!..

Манучарян встал, подал всем руку, потом снова усевшись, спросил:

— Вы из Румынии?

— Почему из Румынии! — поспешил ответить за Гарника Бекмезян. — Григор, например, из Еревана.

На газете перед Манучаряном лежали очки. Словно не поверив, он посадил их на свой крупный нос и прищурил один глаз:

— Как это вы могли приехать из Армении? Ваша фамилия Великян? Я не ослышался?

— Он жил среди русских, господин Манучарян, потому и не знает родного языка.

Манучарян пристально посмотрел на Великанова и кивнул головой. Потом закрыл глаза и на минуту углубился в какие-то свои размышления.

— Да! — вдруг очнувшись, повернулся он к Бекмезяну. — Вечером мне позвонил Кайцакуни, в субботу он будет в Вене.

— Наконец-то! — обрадовался Бекмезян. — Специально по вопросу о легионе? Я уже начал составлять список. Его открывают: Григор Айдинян и Оник Великян.

Манучарян снова склонил лысую голову и снова задумался.

Бекмезян подозвал официанта, заказал завтрак.

Некоторое время продолжалось молчание. А потом начался трудный для Гарника разговор. Манучарян задавал ему вопрос за вопросом, и он должен был заново повторить все то, что уже рассказал Бекмезяну и монахам. Нервы были в страшном напряжении, — он боялся, как бы не выдать себя. Было в чем запутаться: он переменил имя и фамилию, а своего русского друга сделал «армянином».