Манучарян недоверчиво выслушал ответы Гарника. Он то щурил, то широко открывал глаза под очками.

— А что делает твой отец в Ереване? — спросил он, уставясь в переносицу Гарника.

— Отец? — Он был бухгалтер на заводе.

Манучаряну зачем-то нужно было знать подробности.

— На каком заводе?

— На машиностроительном.

— Он большевик?

— Нет. Он уже старый.

— Сколько получает?

Гарник никогда до этого не интересовался, сколько получают бухгалтеры на заводе.

— Кажется, девятьсот рублей…

Манучарян задавал вопросы вежливо, с мягкой улыбкой, которая распространялась, казалось, и на его сияющую лысину.

Принесли яичницу и по стакану кофе. Еда застревала у Гарника в горле. Но вот Манучарян перестал допрашивать его и вдруг на чисто русском языке обратился к Великанову:

— Ну-с, молодой человек, теперь о себе расскажите вы.

Великанов остолбенел. Гарник тоже растерялся. Оба не ожидали такого оборота.

— Вы, конечно, изменили фамилию? Неплохо придумали!.. Но нужно было хоть немного подучить армянский.

Манучарян язвительно засмеялся, обнажив ровный рядок искусственных зубов.

— Может быть, Великанов?.. В Петербурге я знал одного унтер-офицера с такой же фамилией. Конечно, вы убежали из лагеря и намерены присоединиться к своим?..

— Мы не бежали! — опуская вилку, заговорил Великанов. — Нас угнали в Германию на работы, и мы хотим вернуться домой…

— Все равно не доберетесь! — продолжал злорадствовать Манучарян. — Песенка большевиков спета. Ваше правительство уже сбежало из Москвы… Войска еще продолжают сопротивляться, но и они вскоре сложат оружие.