— Вы долго здесь собираетесь пробыть, молодой человек?

— Нет, очень мало, — сразу ответил Гарник, думая удовлетворить ее этим ответом.

Улыбка пропала с лица Хильды. Она не об этом хотела спросить юношу. Не все ли равно ей, сколько пробудет этот чужестранец в их городе? Единственное, что она хотела знать — это то, что делают с людьми, которые попадают в русский плен. Но об этом Хильда не стала спрашивать сразу, боясь, что Гарник насторожится и не скажет правды. А ей требовалась только правда, как бы горька ни была она.

Цовикян, естественно, не мог знать, что происходит в душе этой женщины и все пытался оживить разговор. Он намекнул, как трудно, должно быть, сейчас Геворгу его ожидание. Это подобие шутки в другом случае, может быть, и развеселило бы Хильду, но теперь она безразлично посмотрела на молодого человека и вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:

— Скажите, пожалуйста, у себя на родине вы видели немецких военнопленных?

— Немецких военнопленных?

Гарник с удивлением смотрел то на хозяйку, то на Цовикяна, не понимая, почему был задан ему этот вопрос.

— Нет, не видел. Но, извините…

Хильда вскинула на него глаза и резко сказала:

— Мой муж, как мне сообщили, взят в плен в районе Харькова.

— Харькова?

— На них напали партизаны. Несколько человек убили, а некоторых, вероятно, взяли в плен. Мне хотелось бы знать: что с ними сделают?

Цовикяну только сейчас стала понятна причина странного поведения хозяйки.

Да, очень многие не думали о том, что война их лишит близких, куска хлеба, земли, дома, счастья… Только после того, как непоправимое произошло, люди поняли, как все это ужасно.

— Если бы люди были умнее, — вслух высказал свой вывод Цовикян, — они не должны были допустить эту войну…

— Это зависело не от нашей воли, — тихо отозвалась Хильда.

— Именно от нашей, фрау: от моей, от вашей, от его, от воли множества других людей, подобных нам с вами. Только мы не сумели выразить свою волю.

Хильда, словно сбросив с себя оцепенение и глядя прямо в глаза Цовикяна, возразила:

— Нас и не спрашивали. Что мы представляем собой, чтобы спрашивали у нас, нужно или нет начинать войну?

Чувствуя, что его слова могут быть неверно поняты, Цовикян беспокойно повернулся всем телом и торопливо пояснил: