Он был готов, что его станут расспрашивать. Заранее проиграл возможные сценарии и придумал правдоподобные ответы. Но, вместо того чтобы разглядывать и изучать гостя, они просто приняли его в свой круг. Несколько дружеских вопросов о Германии, о семье – и все. Для мятежников, находящихся под прицелом Моссада, они чувствовали себя на удивление уверенно, подумал он. Или это он кажется таким безобидным?

* * *

Один из гостей – черные усы и очки-авиаторы – заметил, что Мориц рассматривает фотографию над диваном. На ней были Амаль и Халиль, какими он их помнил, а между ними – Элиас, которому, наверно, лет пять. Они стояли перед разрушенным домом, изрешеченным пулями. Гражданская война в Бейруте. Они смеялись.

– Ах, Халиль! Да будет милостив к нему Аллах, – вздохнул мужчина. И, глядя на Элиаса: – У него теперь много отцов. И когда ты вырастешь, ты станешь таким же героем, как Халиль!

Элиас кивнул.

– Сфотографируй нас! – крикнул ему мужчина.

Элиас достал свой фотоаппарат и снял их с Морицем.

– Элиас, ну-ка, раздай! – Амаль протянула ему блюдо с лавашом.

Она явно следила, чтобы он всегда был у нее на глазах. Казалось, она может получить любого из этих мужчин – и холостого, и женатого. Но держала всех на расстоянии. Наверно, сыну она желает другой жизни, подумал Мориц. И мужчины относятся к этому с уважением. Амаль поставила закуски на низкий столик перед диванами.

* * *

Хумус. Баба гануш. Табуле. Лабане. Мухаммара.

Амаль излучала тепло и приветливость, и от этого маленькая, затрапезная квартирка превращалась в просторный дом, окруженный фруктовым садом. Всем хотелось находиться к ней поближе.

– Бог благословил твои руки, – сказал один из гостей.

А его жена-туниска призналась, что палестинская кухня – лучшая между Рабатом и Багдадом.

* * *

Когда Амаль подала основные блюда – рис с миндалем, курицу и баклажаны, – разговор зашел о Мюнхене.

О том, как она познакомилась с Морицем.

– Что немцы думают о Палестине?

– Мы желаем обеим сторонам, чтобы они заключили мир.

– Мир? – саркастически усмехнулся усатый. – Это вы хотите мира. Чтобы успокоить свою совесть. Мы хотим свободы!