— Их довольно много, — неопределенно сказал Фишер.

— Но ведь меньше, чем патриотов Империи?

— Большинство людей — равнодушные и себялюбивые создания, — возразил Фишер. — Им наплевать и на кайзера, и на империю, на большой венский карнавал и блестящие оперные сезоны в Штефанбурге. Работа-домжалованье. Жена-дети-обед. Идеалистов мало, тем более идеалистов империи.

— Не морочьте мне голову, Фишер! — закричала я. — Простите, что без церемоний — не «господин Фишер». Не валяйте дурака, Фишер! Не уводите разговор! Я с вами тут не о психологии толпы говорю. И не о желаниях простого обывателя. Я говорю о вещах простых, касающихся вас и вашей цели, если она у вас, конечно, есть. Вы не герой-одиночка, я еще раз повторяю. За вами армия, полиция, контрразведка. За вами целая организация, а может быть, и не одна. Если вы твердо уверены в том, что графиня фон Мерзебург и ее юный любовник — суть главные враги империи, — что вам стоит застрелить их из ружья? Вот так, через окошко.

— Вы таки будете смеяться, — сказал Фишер с отвратительным еврейским акцентом, — но они таки не подходят к окну с этой стороны.

— Тьфу! — сказала я. — Так поймайте их на улице!

— Они таки не гуляют, — возразил Фишер.

— Тридцатого мая, — сказала я, — в ресторане над рекой будет обед в честь моего дня рождения. Вы приглашены. Они тоже туда придут. Вперед!

— Даже смешно, — сказал Фишер, — насколько вы ничего не понимаете.

— А может быть, вы просто трус? — спросила я. — Может быть, вы боитесь, что после такого убийства вы превратитесь в обыкновенного уголовного преступника? Вас повесят или отправят на каторгу. Вы хотите, чтобы это сделала я. То есть вы не просто трус — вы еще и подлец! Что я делаю в этом доме?

— Проблема состоит в другом, — сказал Фишер, медленно прохаживаясь по комнате и словно бы раздумывая, стоит ли мне сообщать, в чем, собственно, состоит проблема.

А меня более всего заинтересовало, как странно он среагировал на слова «трус» и «подлец» — никак не среагировал. Это еще раз доказывало, что он не имеет никакого отношения к благородному сословию. Хотя, впрочем, я точно не знала, как поступил бы в таком случае настоящий аристократ. Если мужчина бросил бы другому мужчине «трус» и «подлец», непременно была бы дуэль или ответная пощечина, обнаженная шпага или что-то в этом роде — благородное и кровавое. А что должен сделать мужчина-аристократ, если женщина называет его подлецом и трусом?

— Послушайте, Фишер, — спросила я, — перебью ваши размышления, а вот скажите, как должен вести себя аристократ, как он должен реагировать, если женщина назовет его «трусом» и «подлецом»?