Ох, не нравился мне его еврейский акцент, потому что настоящие евреи так не говорят. Так говорят евреи в водевилях или в еврейских анекдотах.

— Ой таки да, страшноватое место здесь у нас по ночам, — сказала я, отчасти передразнивая его акцент. — Иду себе, а тут вдруг сзади тра-ба-бах! Вы таки случайно не слышали?

— Нет, — сказал он. — А что, жестяная труба упала и по крыше покатилась?

— Ой, а я знаю? — сказала я, садясь в коляску. — Ни-дер, поехали. Нидер, в смысле Альфельд. Эспланада.

Он дернул вожжи. Коляска тронулась. Он обернулся и спросил:

— А может, чисто так, для разнообразия, Инзель, то есть Сигет? Четвертая Римская цифра, вот такая улица, а?

Это был Фишер. Как я могла сразу его не узнать?

— Годится. Вперед, — сказала я. — Но за ваши денежки.

— Ой, вы таки сомневаетесь? — сказал Фишер и хлестанул лошадь.

XXVI

XXVI

Я не помню, как мы попали на Инзель.

Хотя, собственно, чего тут помнить? На Инзель можно попасть двумя способами: через проезжий мост и через пешеходный. Уже потом я подумала, что нам проще было бы бросить коляску у входа на пешеходный мост и пройти пешком. Тем более что пешеходный мост был в дальней части острова, как раз близко к нужному нам концу Четвертой Римской улицы. И хотя надо было бы в этом случае пройти ногами километра полтора — через реку и дальше по острову, — все равно это было бы в конечном счете быстрее, чем перебираться через реку на Нидер, а оттуда ехать, наверное, две версты до проезжего моста на остров.

Я даже удивилась, почему хитрый Фишер не поступил именно так. Но потом поняла: мы же ехали не на извозчике. То есть как будто на извозчике, но на козлах сидел Фишер. На Инзеле эту коляску можно было бы спрятать где-нибудь между деревьями, и никто бы на нее внимания не обратил. А бросать запряженную извозчичью коляску прямо на улице рядом с мостом — это было бы слишком.

Одним словом, мы ехали на Инзель.

У меня немножко кружилась голова. Я помню только, как сияла луна, которая вдруг появилась на небе. Ветер разогнал облака, и стало почти совсем светло. Я подумала, что бедной Анне просто не повезло. Если бы час назад светила такая же луна и под окнами дома на улице Гайдна было бы так же светло — она бы сейчас уже, конечно, мирно спала в объятиях Петера, всласть назанимавшись с ним любовью, а я бы лежала в кровати в своей комнате, слушая, как где-то далеко похрапывает отец, как его камердинер Генрих среди ночи идет в сортир и как по улице проезжает одинокий автомобиль, посылая мне в окно тонкий, но гадкий запах бензина. Автомобили ужасно воняют, поэтому я их так не люблю.