Я вздохнула и сделала укоризненно-печальную паузу.

Фишер кивнул, как бы соглашаясь со мной.

— Но продолжу, — сказала я. — Если бы человек, которого я люблю, был убит, или просто человек, с которым я была близка, — прошу прощения, я девица, и мне трудно судить о подробностях любовных переживаний, но все же мне почему-то кажется, что даже если бы я и не очень любила этого человека… Вы понимаете, даже если бы я не была в него отчаянно влюблена, но все равно! Мы же с ним были вместе!.. При чем тут глубина чувств? Убили того, с кем я была близка! Если бы я увидела, что он лежит, окровавленный, сраженный пулей, я бросилась бы на его тело, обняла бы его, покрыла бы его поцелуями, закричала бы: «Милый! Нет, нет, нет! Проснись! Оживи!» А Петер этого не сделал. Вообще не прикоснулся. Боязнь покойников — слабый аргумент. Он просто боялся испачкаться в крови. Но поглядите! — говорила я громко и вдохновенно. — Сам факт того, что человек испачкан в крови, вовсе не изобличает убийцу. Любой человек, который оказывает помощь раненому на улице, непременно испачкается в его крови, и это ни о чем не говорит. Но вот сам факт того, что человек боится испачкаться в крови, — говорит о многом.

— Очень красиво! — сказал Фишер. — И даже отчасти убедительно. Много психологии, много чувства. Похоже на сильную речь прокурора перед присяжными. Но мы не присяжные. Нам нужны доказательства. Не эмоции, не психология, а реальные доказательства.

— Отлично! — сказала я. — Пришло время реальных доказательств. Но сначала немножечко физики. Вы учили физику в гимназии, а меня учила физике госпожа Антонеску. Вы, наверное, помните, господа, что если кинуть горящую бумажку в бутылку с широким горлышком, а когда бумажка сгорит, поставить на это горлышко вареное яйцо — то вареное яйцо будет втянуто в бутылку.

— При чем тут школьные опыты? — возмутился Петер.

— Ствол револьвера в течение нескольких мгновений после выстрела в упор — та же самая бутылка, в которой только что сгорела бумажка, — объяснила я.

— Какого револьвера? — хором спросили Петер и господин Фишер.

— Украденного у меня, — сказала я. — Господин Фишер, когда я ехала сюда, я обнаружила, что у меня в сумочке нет моего велодога. Петер вез меня от кафе до Гайдна, пятнадцать, с заездом в аптеку. Мне было дурно. Он нес мою сумочку. Я не знаю, когда он вытащил у меня вело-дог, но вряд ли я его просто выронила, потому что он лежал у меня в сумке в застегнутом кармашке. Петер! — сказала я. — Отдайте мне револьвер.

— Нет у меня никакого револьвера, вы что? Это бред какой-то! — залопотал Петер.