— Угощайтесь, господин Фишер, — сказал папа. — Рюмки в шкатулке, видите? — И продолжал читать.

— Что вы мне порекомендуете выпить, барышня? — обратился ко мне Фишер.

— Ничего себе вопросы к барышне! — хмыкнула я.

— Ваш папа так занят, — сказал он, — а дворецкого не позвал.

— Выйдите, вы мне мешаете, — вдруг сказал папа холодно и строго и снова погрузился в чтение, водя по строчкам остро отточенным карандашом, но пока не делая никаких пометок.

Мы с Фишером на цыпочках вышли из комнаты.

— А коньяк? — прошептал мне Фишер, когда мы оказались в коридоре.

Я развела руками.

В гостиной мы сели на диван. Я спросила:

— Фишер, это все правда? А то я скоро поверю, что вы действительно в меня влюбились и просто меня преследуете. Вы правда нашли покупателя? Зачем вам это все нужно?

— Видишь ли, Адальберта, — сказал Фишер, вдруг перейдя на «ты». — Деньги зарабатывать все равно надо. Жалованье в тайной полиции весьма скромное, не сказать скудное. Я не мальчик и не буду перед тобой распускать павлиний хвост. Если б не адвокатская практика, вообще туго бы пришлось.

Я хотела спросить его — откуда же кошелек с такой суммой денег? Кошелек, который он — или якобы он? — обронил на крыльце прямо мне под ноги. Он врет, что он нуждается? Или соврал, что этот кошелек — его?

У меня даже заболела голова. Я потерла виски пальцами.

— В любом случае, — сказал Фишер, словно бы захлопывая блокнот с моими сомнениями, — в любом случае покупатель самый настоящий. Хотя я, признаюсь тебе честно, точно не знаю, откуда у него такие деньги. Да в наши дни этим как-то не принято интересоваться. Когда перевооружается армия, откуда-то появляется очень много денег. Такова действительность. Ее надо признать и жить в ней, внутри ее, согласно ее правилам. Вот. — Он помолчал и добавил: — Я могу лишь гарантировать подлинность чека. Чек примут в банке. Переведут деньги на счет господина Тальницки. Но, собственно, это же и есть самое главное. Что еще должно интересовать покупателя? Деньги получены сполна. Какого черта еще что-то выяснять? Так же глупо, как спрашивать моложавую женщину с хорошим цветом лица, не умывалась ли она кровью девственниц.

— Да, — кивнула я, вздохнув, — и не зовут ли ее, случайно, графиня Эржбета Батори?

— Вот именно, — вздохнул Фишер. — Как хорошо, что ты все понимаешь. Твой замечательный папа, честное слово, он мне очень нравится, но он весь где-то там…

Фишер завел обе руки за голову и стал вертеть пальцами, что, очевидно, означало — весь в фантазиях о прошлом.

Когда мы с папой сидели и ждали Фишера, то есть буквально полчаса назад, мне до тошноты не хотелось продавать землю. У меня даже была такая мысль: сделать все, чтобы этого не было. Тем более что я, как наследница, должна была поставить свою подпись. Я, скажу вам откровенно, даже пыталась что-то разузнать, что-то прочитать о том, когда я стану по-настоящему правоспособной — в шестнадцать, в восемнадцать, в двадцать один. Там была страшная путаница. Я ничего точно не поняла, но твердо запомнила только одно: раз сам папа сказал, что я должна подтвердить эту сделку подписью, то так тому и быть. Будем за это крепко держаться.