Как-то странно они у него сверкали, неужели это были слезы? Не может быть. Сейчас проверим.

Я встала с постели и подошла к нему вплотную.

— А почему случаются преждевременные роды, ты не знаешь? — негромко спросила я, вглядываясь в его глаза. — Это какая-то болезнь? Врожденное свойство слабого женского организма? Или бедная беременная Эмилия шла по улице и вдруг упала и ударилась своим животиком об острый камень? О чугунную решетку вокруг клумбы в парке? — Я приблизилась к папе еще сильней и прошептала: — Или ее кто-то специально толкнул на эту решетку? Или ударил?

— Не надоело? — пожал плечами папа.

По его голосу я поняла, что все это действительно бред. Во всяком случае, по брошенной Эмилии и погибшему ребеночку он не плачет.

Но остановиться уже не могла.

— А вдруг у нее вовсе не было неудачных преждевременных родов? — говорила я вполголоса, как будто бы размышляя сама с собой. — Может быть, это все вранье? И где-то далеко, или не так уж далеко, или даже совсем близко гуляет маленький бастардик Тальницки… Гуляет со своей мамой по Штефанбургу. И по улице Гумбольдта в том числе… и смотрит на наши окна…

— Роман! — захохотал папа. — Помнится, дедушка говорил: «Наша Далли кончит сочинительницей дамских романов». Но скажи, — он вдруг посерьезнел, — кто тебе рассказал эту бредовую, эту безумную, эту лживую историю про эту богемную дамочку, бездельницу и распутницу?

— Разумеется, мама, — сказала я.

— Не желаю больше слышать об этой ужасной женщине! — Папа едва не закричал.

— Вас, Тальницки, и не поймешь, — сказала я. — Еще совсем недавно она была бедной больной голубкой, прилетавшей на крыльцо твоего дома.

— А ты что, не Тальницки? — тут же дернулся папа.

— Мы, фон Мерзебурги, покрепче будем, — поддразнила его я. — Мы более постоянны в своих мнениях.

— А это тебе тоже мама наплела? — сказал он. — Что я подозреваю, что она подозревает, что я подозреваю…

— Перестань, — сказала я.

Папа кашлянул и отвернулся.

Помолчал, а потом спросил:

— Ну как твоя гостья?

— Спит, наверное, — ответила я.

— Она очень хорошенькая, — сказал папа. — У тебя прекрасный вкус.