Пока нотариус с выражением читал список деревень, бесконечный, как сугубая ектенья — или как гомеровский список кораблей? — у меня уже в голове завертелся сюжет, похожий на ту русскую пьесу, про то, как бывший крестьянский мальчишка стал богатым купцом и приехал покупать имение, где помещики пороли его деда и отца.

Но в той самой русской пьесе, которую мне выхваляли Анна и Петер, когда мы с ними первый раз познакомились в гастхаузе на улице Гайдна, — в ней все было не так просто. Я успела ее пролистать. Слава богу, она была по-немецки.

И поэтому жирный господин Ковальский с его дурацкой стрижкой и старопольскими усами вдруг показался мне не разбогатевшим хамом, а, наоборот, фигурой отчасти даже романтической. Если он в самом деле из наших бывших крестьян — тогда он просто молодец, герой. Давно пора ударить топором по вишневому саду! Я даже удивилась, что незаметно для самой себя приняла его сторону. То есть как будто на минуточку предала и своего папу, и самое себя.

— Итак, — сказал нотариус, — все вы услышали то, что я вам прочел. Все вы согласны с этой сделкой и сейчас в моем присутствии подпишете этот документ в трех, имеющих одинаковую силу экземплярах, один из которых будет храниться у меня — имперского нотариуса Артура Пуффендорфа, другой — у глубокоуважаемого продавца Славомира-Рихарда Тальницки, третий же — у досточтимого покупателя господина Гюнтера Ковальского.

Фишер вытащил из портфеля самописку и подал моему папе.

Ковальский заерзал на стуле и протянул руку в перчатке куда-то вбок. Его поверенный вложил толстое вечное перо в его пальцы. Оно было синее, с золотой окантовкой, но без бриллианта (это я точно заметила).

— По настоятельному пожеланию господина Тальницки и в соответствии со сложившимся в империи обычаем почитать наследственное право, — торжественно пропел нотариус, — каковой обычай есть основа общества и государства, о своем согласии с данной сделкой на этой бумаге вот здесь, — и он ткнул пальцем, — первой должна расписаться высокочтимая единственная наследница господина Тальницки и его славной фамилии — барышня Адальберта-Станислава Тальницки унд фон Мерзебург. Скажите, досточтимая барышня, может быть, вы видите в этом документе какое-либо умаление ваших наследственных прав или иной какой-либо ущерб — материальный или моральный? Можете, если желаете, еще раз перечитать весь документ.

— А почему это господин Ковальский в перчатках? — вдруг спросила я, покосившись на него.

Ковальский поднял на меня глаза и чуть-чуть приподнял брови. Мол, какая разница?