— Что ты имеешь в виду? — возмутилась я.

— Ну, ты же хотела, чтобы у тебя на дне рождения была одна из наших служанок, ну, то есть в смысле — одна из крестьянок. И ты выбрала самую красивую. Ну и вот.

— Ладно, — сказала я. — Пусть будет так.

— Да! — будто бы только что вспомнил папа. — Я ведь вот зачем пришел. К нам через полчаса, — папа посмотрел на часы, — да, уже через полчаса должен прийти господин Фишер — мой адвокат. Дело в том, что на часть нашего имения в конце концов нашелся покупатель. Требуется твое участие.

— Кошмар какой! — сказала я. — Хорошо. Дай мне привести себя в порядок.

XXXII

XXXII

Фишер пришел через полчаса.

Мы с папой как раз успели расположиться в дедушкиной комнате — вы помните, конечно, что эта комната называлась дедушкиной скорее символически. А на самом деле это была маленькая деловая гостиная и курительная.

Генрих встретил Фишера и провел его к нам.

Я для такого визита успела переодеться: длинная строгая юбка, не очень длинная, а примерно до верха лодыжек, и узкие туфельки, кожаный поясок, белая блузка с кружевной планкой и домашний жакетик в народном стиле с подсолнухами и миленькими глазастыми совами. Папа слегка сморщил нос, когда его увидел, но я ему шепнула: «Ненавижу стиль модерн». Фишер был в своем темном, довольно потасканном, но еще приличном костюме, в клетчатой бабочке (я такую первый раз на нем видела). Он вошел, поглядывая на свои новенькие наручные часы. Он ими обзавелся сравнительно недавно, я заметила. Может быть, неделю назад. До этого у него были карманные. И вот теперь, мне казалось, он как-то по-мальчишески хвастался своей новой игрушкой.

— Кажется, я не опоздал, господин Тальницки? — сказал он, постукивая пальцем по циферблату.

— «Омега»? — спросил папа, тут же раскусив детское тщеславие Фишера.

— «Омега»! — Фишер улыбнулся и радостно закивал. — Привыкаю к наручным. Надо идти в ногу с веком.

— К наручникам? — спросила я.

— Далли! — Папа хлопнул ладонью по столу.

— Извините, ослышалась, — сказала я.

Фишер покосился на меня.

В его глазах мелькнула совершенно искренняя и опять какая-то детская, какая-то ровесничная обида, как будто ему столько же лет, сколько и мне, и я над ним зло подшутила в присутствии других мальчиков и девочек.

— Итак, — сказал папа, — вернемся к нашим баранам. В смысле к нашим лесам и пашням, садам и виноградникам. Действительно есть покупатель? А то я уже совсем потерял веру в национальную буржуазию.