— Который тут Збишек? — громко спросила я.

— Да-с! — ко мне тут же подлетел молодой человек, радостно сбросив оцепенение.

— На секундочку. — Я поманила его рукой, дождалась, когда он войдет в прихожую, и снова прикрыла дверь. — Господин Ковальский, — сказала я ему, глядя то на него, то на маму, — уезжает.

Я хотела сказать «едет домой», но не знала толком, куда они потом направятся: то ли к маме на Инзель, то ли еще куда-нибудь, а может быть, просто в гараж, где брали напрокат этот роскошный автомобиль. Поэтому я сказала просто: «Уезжает».

Збишек открыл дверь из прихожей на лестницу.

«Господин Ковальский» переложил трость из руки в руку, оперся на нее и двинулся с места, но тут я ухватила его за рукав и велела:

— Збишек, идите вниз, к автомобилю, и подождите секундочку.

Когда этот Збишек скрылся за дверью и я услышала его шаги вниз по лестнице, я взяла «господина Ковальского» правой рукой за волосы, а левой за усы и тихо сказала:

— Мама, приходи ко мне на день рождения тридцатого числа. Обещай, дай честное слово, а то я сейчас покажу твой парик и усы господам адвокатам и скажу, кто ты такая, то есть кто ты такой. Ну, в общем, ты поняла.

— А если я тебя обману? — спросила она, глядя мне прямо в глаза. Так странно было смотреть на ее дивное лицо, загримированное под усатого мужика. — Пообещаю, а не приду?

— Ты же графиня фон Мерзебург! — шепотом прорычала я.

— Твой папа в этом сомневался, — сказала она. — Хотя нет, нет! Он сомневался в Людольфингах. Он не верил, что у Танкмара был внебрачный сын от двоюродной племянницы кого-то из Мерзебургов. — И она расхохоталась, тоже шепотом.

Ах если б вы знали, как это ужасно!

Разговаривать со своей мамой, когда она в таком обличье! Да еще о таких вещах! Я понимаю, на маскараде, а тут? У меня просто ноги подкашивались. Даже не знаю отчего. От бессилия понять, что происходит, — хотя я была почти уверена, что маму впутали в какую-то денежную аферу. Но вот кто впутал? Да какая мне разница! Но не в этом дело, я ведь ее уже спасла. Я ее наверняка спасла. И вдобавок спасла своего папу. И даже Фишера, наверное, спасла от всяких неприятных разбирательств, потому что все это непременно бы выплыло — я в этом была совершенно уверена.

Но не в том, не в том, не в том дело!

А дело-то в том, что мама все равно виляла, выдумывала, фокусничала, издевалась надо мной, не желала сказать правду, твердо пообещать, объяснить, что происходит, — и вот от этого у меня подкашивались коленки и круги плыли перед глазами.

Но я это никому не могла сказать. Потому что в наше время жалеть друг друга не принято, и тем более не принято жаловаться.