В эту секунду я поняла, где я его раньше видела.

— Дайте перо! — сказала я нотариусу. — Да, благодарю.

Согнувшись над купчей крепостью, я для красоты задумалась на пять секунд, вот так в уме медленно посчитав до пяти, а потом сильно перечеркнула ее несколько раз, все три экземпляра, да и еще как следует тряхнула самописку, чтобы из нее вытекло побольше чернил. Наделала клякс. Смяла бумаги рукой и бросила их на пол.

Как русский царь в опере «Nathalie Pouchkine».

— Всем все понятно? — сказала я и повернулась к покупателю. — Ковальский, ну-ка, выйдем в прихожую, есть разговор.

Все молчали, совершеннейшим образом остолбенев.

Даже папа, который, было дело, один раз мне все-таки влепил пощечину за наглость, молчал и, извините за выражение, только глазами хлопал. Что уж говорить об остальных!

— Ковальский! — повторила я. — Тебя не допросишься. Ты что, оглох? Лучше выйдем. Честное слово, лучше выйдем! — сказала я, протянула к нему руку и пошевелила пальцами, как будто хочу вцепиться ногтями ему в лицо.

Помощник Ковальского бросился было ко мне, но Ковальский просипел:

— Оставь!

Встал, сильно опираясь на трость, и двинулся в прихожую.

— Вот так! — сказала я и, повернувшись к остальным, подняла палец. — А вы пока посидите тут.

В прихожей торчал какой-то секретарь.

— Кыш! — сказала я.

Тот выскользнул в боковую дверь.

Я подошла к Ковальскому, двумя руками раздвинула борта его сюртука, безо всякого стеснения залезла вовнутрь и сильно ущипнула его за толстый живот.

XXXIII

XXXIII

Вернее, ущипнула за подушку, привязанную к животу.

— Мама, зачем ты устроила этот цирк? — спросила я.