— Ну, или придумайте что-нибудь еще. А если хотите, скажите правду. Это лучше всего. Что графиня цу Вольфендорф таким образом делит жизнь и судьбу с художницей Франсуазой Лагранж. Ну и наскребите что-нибудь еще из светской хроники.

— Это разврат! — возразил Фишер.

— Адвокат, аферист, полицейский агент, офицер контрразведки, организатор тайных убийств говорит мне о нравственности. Мне даже не смешно.

— Страшная штука любовь, — сказал Фишер.

— Верно, — согласилась я.

— Нет! — вскричал Фишер. — Нет! — закричал он так громко, что официант, стоявший у стойки, поднял голову на нас. — Вы не знаете, как страшна любовь! Ибо я готов выполнить вашу ужасную просьбу, лишающую меня всяких надежд, выполнить вашу просьбу во имя моей любви к вам.

— Но если вы меня так страшно любите, Фишер, — сказала я, — почему вы не сделали меня своей, когда на улице Гайдна я голая стояла перед вами в темной комнате, освещенная свечкой? Почему вы не залезли ко мне под одеяло, когда проходили мимо меня из сортира в свою комнату, и я остановила вас? Я ведь, в сущности, позвала вас!

— Я оробел, — сказал Фишер и захлопал ресницами.

У него были длинные ресницы, настоящие еврейские.

— А сейчас? — спросила я. — Я только что сказала, что готова отдаться вам сию же секунду. Почему вы не схватили меня за руку и не потащили в гостиницу? Вот в эту, — я показала рукой в окно и направо, — которая напротив нашего дома? Отель «Альдемарески»! Какое неописуемое блаженство! Какая утонченная месть! В окне напротив живет этот негодяй Тальницки, который только что унижал вас. Предлагал вам напоследок угоститься дорогим коньяком, изругав и обозвав мошенником! А вы теперь, поглядывая с дивана в окно, глядя на окна его квартиры, может быть, даже видя контур его фигуры, как он стоит, опершись рукой на подоконник, ничего не подозревая, стоит и глупо курит… — Я даже увлеклась этой воображаемой картинкой. — А вы, в гостиничном номере напротив, нагло обладаете его дочерью! Его единственной любимой дочерью, которой еще не исполнилось шестнадцать! О, какое сладкое отмщение этому надутому аристократу! Почему нет?

Я перевела дух и всем выражением лица и жестом обеих рук еще раз спросила: «Почему нет?»

— Потому что вы, Далли, только что признались мне, что любите другого. Простите, другую. И я со своими чувствами здесь совершенно лишний, — надменно произнес Фишер.

Я чуть-чуть пригубила кофе и сказала:

— В общем, вам понятна просьба? Встретиться с девицей Мюллер — живет она, повторяю, в нашей квартире — и все ей объяснить.