— Но это не потому, что вам подряд попадались робкие или слишком осторожные, или ужасно благовоспитанные мужчины, — продолжал Фишер. — Нет, не потому. И уж, конечно, не потому, что вы некрасивы и непривлекательны. Вы, конечно, не стандартная красотка с обложки модного журнала, но это ведь и прекрасно! Вы остры, оригинальны, в вас есть какая-то перчинка! — Он прищелкнул пальцами. — Это самое главное!

— Так почему же? — спросила я.

— Потому что это вам снилось! — сверкнув зубами, прошептал Фишер. — Мальчикам снятся такие сны, — прошептал он еще тише, пригнувшись ко мне еще ближе, — что вот он подходит к прекрасной женщине, соблазнительной, зовущей, доступной. Она раскрывает объятия… вот, казалось бы, вот желанный миг, но… но тут наступает, ну, как вам сказать, ну, в общем…

— Понятно, — сказала я, поморщившись. — Может быть, это неуместно называть вслух в разговоре со взрослым мужчиной… Feuchte Träume [23]? Потом от всех этих видений у мальчиков остается сырость в панталонах. Вы об этом?

— Откуда вы всё знаете? — поморщился он в ответ.

— У меня есть подруги, у подруг есть братья. Вот я, например, единственная дочь, но это редко бывает. Так что пользуюсь рассказами подружек. Им только волю дай, все выболтают. Папа, кстати, тоже единственный сын. У него два старших брата умерли в детстве. Но это ему пошло на пользу — он стал хозяином имения. И мне тоже без братьев как-то спокойнее в смысле наследства, а?

Я нарочно уводила разговор в сторону.

Но Фишер не поддавался.

— Да, — вздохнул он. — Да, так о чем мы? Да, да! Об этом самом! Так вот, в самый решительный момент наступает пробуждение. Ни разу, ни в одном сне, ни одному мальчишке не удавалось овладеть женщиной. Пробуждение всегда наступает за секунду до вожделенного момента.

Он выпрямился, пожал плечами, посмотрел на меня и спросил:

— Может быть, у девчонок тоже так. Откуда мне знать?

— У девчонок примерно так же, — бесстыдно засмеялась я. — Значит, вы мне снились. Я вам тоже. Официанту снимся мы оба. Нам обоим снится официант. И так далее, включая весь Штефанбург. Так, что ли?

Фишер молчал. Потом задумчиво кивнул:

— Пожалуй, что так.

— Слишком глубокая и причудливая философия! — сказала я. — Может быть, через сто лет ее примут всерьез. А пока это мне кажется бредом.

— Но это же вы начали разговор о Штефанбурге: есть он или нет? Сон он или явь? Это же вы сами сказали!

— Ах, Фишер! — засмеялась я. — Мало ли что скажет девушка, да еще накануне своего шестнадцатилетия. Простите, но я сказала папе и Грете, что ухожу ненадолго. Жду вас тридцатого мая.