Фу, какая гадость! И все девочки, и все дамы (а там было несколько мамаш, я, кажется, уже говорила) делали точно так же. А господа чуть-чуть склонялись над моей рукой, чуть-чуть приближались к ней своими губами и тоже чмокали воздух, примерно в четырех дюймах от моих пальцев. Гадость, гадость, гадость! Неужели это и есть ваше хваленое совершеннолетие?!

Папин любимый друг, родовитый, но бедный князь, тоже был. И его сильно повзрослевший, с нелепыми усиками, жирный сын тоже шаркнул ножкой и чмокнул воздух около моей руки. Я на секунду задержала его руку в своей, улыбнулась ему, как бы приглашая вспомнить те разы, когда он со своим папой приезжал к нам в поместье. Но он глядел на меня без улыбки, тупо и голубоглазо. Он немного похудел, кстати говоря. Вернее, обдряб. Тогда он был как пончик, как тугой мячик, а сейчас у него обвисли щеки и живот болтался под сюртуком. Наверное, папа строго запретил ему есть пирожные. «Wie geht’s mit dem Sattelgurt?» [24]— спросила я его. Помните, когда-то в детстве он спрашивал меня, как будет «чересседельник» по-немецки. «Entschuldigung, Fräulein?» [25]— глупо отозвался он. «Ничего, ничего, — засмеялась я. — Все в порядке!» Зачем-то чмокнула его в щеку и повернулась к другим гостям, которые выстроились в небольшую очередь.

Грета стояла в полушаге от меня и брала у меня из рук коробочки и букеты и складывала их на специальный столик.

Каждому из гостей я говорила, кивая на Грету: «Девица Мюллер — моя ближайшая подруга». Мой друг, месье Гийо, — как говорил Евгений Онегин. Наверное, все они, кроме Фишера, разумеется, а может быть, даже включая моего папу (может быть, он начал так себя успокаивать), — все они, наверное, считали, что это моя камеристка, служанка-подруга-помощница-наперсница. Dame de compagnie. Вернее, не дама, а мадемуазель. Но ведь я сама тоже еще далеко не дама.

А вот Фишер поцеловал мне руку по-настоящему, а потом слегка обнял и поцеловал в обе щеки и макушку. Он был очень хорош сегодня: дорогой темно-серый костюм по последней моде (я видела такие в журналах), красная, в мелкую клеточку бабочка, такой же платочек, торчащий из нагрудного кармана, и перстень с черным камнем на неожиданно красивой руке. Он протянул мне стандартную бархатную коробочку, перевязанную золотой ленточкой, а потом пригнулся ко мне и прошептал: «А еще кое-что потом». — «Потом, потом», — прошептала я в ответ.

Расселись.

Папа произнес краткий тост.

Я, честное слово, даже не успела понять, какие блюда стояли на столе, потому что Грета — она сидела рядом со мной, и мы с ней сидели во главе стола, и это действительно, наверное, выглядело очень неприлично, — Грета вдруг побледнела, прислонилась ко мне головой, потом сказала: «Барышня (странное дело, она так и не привыкла звать меня по имени), я, пожалуй, пойду. Ничего?» — встала, отодвинула ногой стул, вышла из-за стола. Я увидела, как на ее белом платье ниже попы расплывается алое пятно. Я вскочила, схватила ее под руку и закричала: «Врача! Скорее!»