Я встала и пошла к двери.

— Барышня! — закричала Грета. — Стасечка!

Да, она меня уже так называла, я два раза к ней приходила ночью, то есть перед сном, просто поцеловать, погладить по головке.

Мне показалось даже, что она пытается встать с кровати.

Что-то упало, стеклянное или жестяное. Я не обернулась.

Выскочила наружу, примчалась домой и велела Мицци и Генриху немедленно собрать Гретины вещи, отвезти их в больницу. Я попросила папу дать Генриху побольше денег, чтобы тот расплатился с врачами и вообще все устроил: чтобы отправил девицу Мюллер восвояси. Только не к нам в имение, а куда она захочет. Главное, чтоб далеко и чтоб я не знала. С глаз долой.

Папа наблюдал за всей этой моей суетой, стоя в дверях гостиной. В тех дверях, которые соединялись с коридором, ведущим в его и дедушкину комнаты.

— Ты очень жестокая… — полусказал, полуспросил он.

— Нет, не очень, — сказала я. — Как раз вот ровно настолько, насколько надо. Поверь мне. И хватит об этом.

— Кстати! — вспомнил папа. — Ты столько раз спрашивала про наши отношения с мамой. Изумлялась, возмущалась, не верила, осуждала, жалела и все такое. Буря чувств и мыслей! — Папа даже всплеснул руками. — Но вот неделю, кажется, назад, а может, даже десять дней назад. Дай-ка я посмотрю в блокноте, когда это точно было…

— Не надо точно, — сказала я. — Ну, что там было примерно неделю назад?

— Я сказал тебе, что мы с мамой встретились и поговорили, а ты даже не поинтересовалась, как и что.

— Извини, — сказала я.

— Ты меня изумляешь! — сказал папа. — Тебе это на самом деле неинтересно?

Мне это на самом деле стало неинтересно. Однако я спросила:

— Ну что там стряслось?

— Стряслось, — сказал папа. — Кое-что стряслось. Спешу тебя обрадовать. Эти годы пошли твоей маме, а моей любимой жене, мы ведь не разведены, как ты знаешь… Она же католичка… Эти годы пошли ей на пользу. Мне кажется, она многое перечувствовала и передумала.

— «Пере-» в смысле «через» или в смысле «наоборот»? — спросила я.

— В смысле иди ты к черту! — сказал папа и замолчал обиженно.