Я пожала плечами и повернулась с мыслью идти к себе.

Честное слово, мне было не до папиных поздних любовных метаний.

— Мы решили снова жить вместе!.. — крикнул папа мне в спину. Я остановилась не оборачиваясь. — Мы решили все начать сначала. — Папин голос дрожал, трепетал и даже чуточку слезился. — Мы вспомнили нашу юность. Нашу любовь. Салоны поэтов. Ночные прогулки. Аллеи и рощи в имении. Это неразменное золото, Далли! Мы не имеем права его расточать в ссорах и разлуках.

— Вы поедете в свадебное путешествие? — Я обернулась.

— Представь себе, да! — сказал папа. — В сентябре. Во Францию.

— А мамин и твой тоже как будто сын, этот итальянец? Он будет жить тоже с вами?

— Со всеми нами! — подчеркнул папа. — Конечно, с нами. Я его еще не видел, но мама уверяет, что это обворожительный молодой человек. Впрочем, возможно, что он поедет учиться. И ты тоже.

— Что и я тоже?

— Ты тоже поедешь учиться. Мы с мамой так решили. Раз ты такая талантливая девочка. Твои учителя говорят об этом. Тебе надо дать образование. Хорошее образование. Это так современно — образованная молодая женщина. История искусств. Или, например, русская литература. Твой, как его, ах да, Яков Маркович говорит, что ты удивительно хорошо говоришь по-русски и разбираешься в тайнах русской души, как она явлена в книгах великих русских писателей. — Папа говорил как по писаному. С ним всегда такое случалось, когда он чем-то увлекался. Сейчас, очевидно, его увлекла идея спровадить меня куда подальше. — В Петербург! — сказал папа. — Или в Париж. Выбирай.

— Что-нибудь еще на «п», — сказала я. — Претория или Пенсильвания. А вообще-то черта с два. Не хочу никуда ехать. Хочу вернуться в имение и пить там чай с плюшками и вишневым вареньем. Пока все.

Но тут же я подумала, что папа, наверное, прав.

Мне надо уехать.

Вот ведь в чем дело: несмотря на все наши ссоры и взаимные насмешки — мы с ним, как ни крути, за эти почти десять лет стали самыми близкими людьми. И я, хотя была его дочерью, была для него единственной и самой близкой женщиной за эти годы. Я не знаю, бегал ли он на конюшню в имении, ездил ли он к актрисам в Штефанбурге. Ну, допустим, что да. Это неважно. Это полнейшая чепуха. Его единственной любимой женщиной все это время была я. Почти такая же злая и капризная, такая же непонятная, непредсказуемая, но зато такая же умная, проницательная, начитанная, разговорчивая, с такими же потрясающими фантазиями, как бросившая его жена. То есть как моя мама. И вот теперь они с мамой сошлись снова. Или собираются сойтись. Не могут быть у одного мужчины две любимых женщины в одном доме. Это, ей-богу, какой-то разврат. Или прямая дорожка в сумасшедший дом. Так что папа прав, разумеется. Хотя мне от его правоты не легче.