Старик Дубровский из повести, законченной как раз перед «Пиковой дамой», лишится разума в результате потрясения. Потрясение же вызовет помешательство Евгения из «Медного всадника». Оба героя провалятся в помешательство, как в темный колодец, откуда до разума не докричаться.
Смирнова-Россет рассказывала, со ссылкой на жалобы покойной вдовствующей императрицы Марии Федоровны, что в последний год жизни Павла I той приходилось ночами ходить вместе с мужем. Император постоянно разговаривал и приставал к часовым. Через них тайна о его психическом нездоровье могла выйти за пределы узкого круга. Судя по приведенным стихам, Александра Осиповна поделилась этими сведениями и с Пушкиным.
Вообще место про сумасшествие Евгения очень павловское. Ведь тут же в описание вчерашнего буйства Невы вступают царственные ноты: «…багряницей / Уже прикрыто было зло. / В порядок прежний все вошло». В письме молодому Александру I от цареубийцы Владимира Михайловича Яшвиля сказано по поводу гибели Павла I: «Не такие поступки покрывает царская мантия»[543]. Это послание стало достоянием гласности, его читали в списках, и парафраз у Пушкина — отсылка к нему.
После мятежа 1825 года жизнь как будто вернулась в прежнюю колею: «Уже по улицам свободным / С своим бесчувствием холодным / Ходил народ…» Эта же мысль — все возвращается на круги своя, несмотря на смерти и несчастья героев — будет повторена в «Пиковой даме»: «Чекалинский снова стасовал карты: игра пошла своим чередом».
Есть и намек на ушедшего Александра I: «Евгений за своим добром / Не приходил…» «Предобрый старый Дук» не вернулся. Что же касается молодого — «полон сумрачной заботы» — это про него.
Что дало поэту повод думать, будто подобное возможно? Нервная лихорадка императора — «Его терзал какой-то сон». Контрреволюция революции Петра I — «Добро, строитель чудотворный!» При этом «все Романовы — революционеры» — огненные ленты на чепце Старухи, огненный взор Пугачева, «в сем коне какой огонь!». Исступление в отрицании тоже чисто революционная черта: «По сердцу пламень пробежал». Евгений проклинает Медного всадника «Как обуянный силой черной».
«Черная сила» таится и в сумасшествии Германна. По прочтении повести невозможно ответить на вопрос, чем было все описанное: игрой воображения или реальностью. Так же, как в «Медном всаднике», нигде нет ответа: правда ли статуя Петра преследовала несчастного Евгения или ему это только показалось в безумном бреду? Существует точка зрения, что бессмысленно искать рационалистического объяснения там, где разум —