— Ну и прекрасно! Приходи же на четвертый день, я все приготовлю, бумагу и прочее…

— Поблагодарите от меня вашего дядю… Я приду, непременно приду… — говорил Саша, обхватывая кулек, чтобы поднять его. — Ой-ой, какой тяжелый! — заметил он. — Прежний был легче…

— Это горшочек под масло попался тяжелый, — улыбаясь объяснил ему тезка, — да и мешок с мясом тоже тяжести прибавляет…

Не помня себя от радости, что все кончилось благополучно и так хорошо устроилось, Саша не шел, а бежал всю дорогу, хотя везти все покупки было нелегко. Радость прибавила ему силы; он все расскажет матери, только выберет удобную минуту; теперь, когда все устроилось, он ничего не скроет от нее… Да и зачем же скрывать, ведь она тоже порадуется… хоть и маленький его заработок будет, а все хоть на сапоги ему пригодится… На дворе, несмотря на свою поспешность, он остановился-таки на минуту перед Арапкой и потрепал ее мохнатую голову. И опять он сказал загадочные для Арапки слова: «Ну, Арапочка, порадуйся и ты за меня!..» Собака повиляла в знак сочувствия хвостом, хотя ровно ничего не поняла, чему ей радоваться. А когда мальчик ушел, она забилась в свою конуру и сладко задремала. Она была уже стара, эта Арапка, и дремота была ее нормальным состоянием, из которого она выходила, заслышав лишь шаги «чужого» на дворе, что случалось нечасто.

— Что это ты запропал так, негодный мальчишка? — встретила Сашу его мать. — Верно, по улицам слонялся, около кондитерских стоял! А я-то измучилася, ждавши… Два часа прошло, как ушел!.. Сестренки ждали-ждали тебя, да так и улеглись, не дождавшись!.. Два раза мать платок надевала и за ворота выбегала смотреть, не идешь ли… И под лошадей, думала, попал, и сани раскатились да зашибли… Чего-чего не передумала!.. Ну, где пропадал… сказывай?!

Такая встреча как холодною водой окатила Сашу. Лицо его вытянулось, он растерялся: мать редко сердилась и кричала на него.

— Извини, мама, ради Бога… Я на минутку в церковь заходил помолиться… У Москалева народу много, я дожидался… Потом к мяснику бегал…

— Да, бегал! — прервала его мать. — Целых два часа бегал! Для тебя все равно, что мать устала да у себя еще прибирать должна…

— Нет, мама, не все равно… И я знал, что мне торопиться надо, но нельзя было…

— Тебя посылать только… не облегчение, а беспокойство одно себе наделаешь… Ну, ну! раздевайся же скорее! — прибавила она, уже смягчаясь. — Озяб, что ли?

— Озяб… еще ветреннее стало, — проговорил он из уголка, где снимал свое пальто.

Чуткое ухо матери расслышало печальные нотки в его голосе.