В два прыжка очутился Степа у ворот, заглянул туда и понял, в чем дело: сарай настежь; на снегу, рядом, — Буренушка. Последняя корова… околела. У него сердце упало. Как это случилось? Когда? Отчего мать сегодня утром ему ничего не сказала? И как теперь жить без молока? И чем кормить Федю, маленького больного братишку? Вопросы толпились у него в голове, а сам он глядел на Буренушку и чуть не плакал.

Жаль Буренушки! Вот четыре года как она живет с ними; маленькой телочкой принес ее отец в дом, и с тех пор сама мать ходит за ней и поит, и кормит…

А что мать? Небось плачет, убивается!

Тихо, робко, как виноватый, поднялся Степа на крыльцо и отворил двери в избу.

Арина сидела на лавке, напротив самой двери, и качала ногой люльку, в которой стонал и метался маленький больной Федя. Она не плакала, только брови ее были сжаты и нога шибче обыкновенного подбрасывала люльку.

Степа поглядел в лицо матери, ничего не сказал и сел рядом.

Прошло несколько минут, а мать все — ни слова. Отчего она молчит? Отчего не плачет? — думал Степа. Ему вдруг захотелось услыхать голос.

— Мамка, я бы печь растопил, — сказал он робко и искоса глянул в лицо матери.

— Пироги печь, что ли, вздумал? — спросила с насмешкой Арина и подняла голову.

Степа замолчал.

Какие пироги! Разве он маленький, разве не понимает, что не до пирогов им теперь, не до праздника! Лишь бы матку разговорить, лишь бы хмуриться перестала.

— Я, мамка, в лес съезжу, — попробовал он снова.

— Ступай себе, — буркнула Арина, встала и наклонилась над люлькой так, что Степе не стало видно ее лица.

Он тоже встал.

— Я пойду запрягу Савраску… дровец что-то мало… Запасти надо, — и он глядел на широкую спину матери и ждал слова, но так и не дождался.

А обыкновенно она очень беспокоится, когда он один ездит в лес, сама кутает его, снаряжает.

Но, видно, сегодня другое на сердце. Степа вышел за дверь, постоял на крыльце, медленно сошел по ступеням, медленно вывел Савраску, впряг дровни и обернулся. Никого!

Он подобрал вожжи и хотел уже тронуться в путь, как вдруг дверь в сени отворилась и на пороге показалась мать.

— В дорогу собрался? — сказала она своим прежним, ласковым голосом и подошла к сыну. — Ну, с Богом, желанный! Да вот, когда закусить захочешь… — она сунула ему в карман краюшку черного хлеба, потом бережно запахнула на нем старый, изношенный зипунишко, сняла с головы платок, окутала ему шею и грудь. — С Богом!

К Степе разом вернулась старая прыть. Он сдвинул набекрень шапку, вскочил с размаху на дровни и лихо покатил по деревне.