И постылая работа сама собой опускается в колени, а глаза пристально глядят в окно.

Что-то теперь дома? Небось, мать Арина, засучив рукава, моет, скоблит, чистит? А то у печки возится, пироги, ватрушки печет?.. Завтра ведь большой праздник… Рождество Христово… разгавливаться будем…

Степа смотрит в окно, дядя Фаддей смотрит на Степу и хмурит седые брови; не выдержал наконец:

— В окно-то глядя, брат, далеко не уедешь, — сказал он сурово, — ворон считать и дома можешь, за этим сюда приходить не стоит.

Степа встрепенулся, схватился было за ложку, но дядя Фаддей стоял уже около него.

— Дай-ка сюда! Э! Да какую опять кривулю выдолбил! Ну что это за ложка? Кто такую купит? И гроша медного никто не даст! — он с сердцем швырнул ложку в угол.

Степа сидел, не поднимая глаз.

— Я, дяденька, думаю, домой пора… обедать… — сказал он робко и потянулся за шапкой.

— То-то, небось, обедать не забудешь, а дело так забытое по часам в коленях валяется! Эх! Эх! Погляжу я, паренек, далеко тебе до покойного батюшки, даром что лицом в него уродился! Тот был прилежный работник, не тебе чета.

Степа стоял у двери и собирался шагнуть за порог, но при последних словах Фаддея вдруг остановился и повернул голову.

— Другое бы дело, дяденька, и я… — сказал он нерешительно.

— Другое! Другое! Все вы так! — рассердился старый Фаддей. — А ты вот это, что в руки-то лезет, делать научись, а другое само придет, когда надо будет. Тоже скажет: другое!

Но Степа не слушал более. Он был уже на улице и, опустив голову, проворно шагал по направлению к дому.

Больно было Степе каждый раз, когда дядя Фаддей вспоминал покойного отца и сравнивал с ним его, Степу. Будто он ленив? Будто дома матери не помогает? Нет, он мать свою любит, он все рад для нее сделать: запречь ли Савраску, съездить в лес за дровами, растопить печь, вымести избу — все это его дело. Он не отказывается, он знает, что теперь, когда нет более отца и когда пришла крайняя бедность, он у ней один помощник и работник… но… но… тут только… и Степа приостановился, — стругать скучно… в душной избе у старого Фаддея сидеть скучно…

Степа встряхнул кудрями, как будто для того, чтобы отогнать невеселые думы, и пошел скорее. Всего одну улочку миновать, а там, за углом, и его изба. Вот он близко, вот повернул за угол и вдруг… остановился как вкопанный. Что случилось? Отчего у их избы такая куча народа? И Кузьминишна, и Федосья, и Алена хромоногая, и молодые бабенки, соседки все слетелись, как хищные птицы на добычу, кричат на перерыв, машут руками и показывают пальцем в ворота.