— Спасибо, спасибо, голубчик! — сказала она Саше, помогшему ей подняться. — Постой, поддержи меня… дай вздохнуть! Ноженьки трясутся, а сердце так и бьется, ровно выскочить хочет… И какие это шальные, прости Господи, во весь дух мчатся, людей с ног сшибают!.. Я ко всенощной шла и задумалась, а они как налетят!.. Я в сторону, да и свалилась… Доведи меня, батюшка, до паперти хоть, а там я посижу, отдохну немножко.

— Извольте, — сказал Саша. — Я доведу вас, а только это не ваш ли узелок валяется тут на снегу?..

— Мой, мой!.. И память всю отшибло, так грохнулась…

— Но позвольте, из него что-то сыплется, — прервал ее Саша.

— Ах, батюшки! Это, верно, мука на пирожок, взяла муки в лавочке… так верно, как упала, мешочек и прорвался!.. Прихвати, милый, рукой, чтобы больше не сыпалось, да надобно перевязать узелок там… на паперти.

Мальчик довел старушку до ближайшей церкви и усадил ее на ступеньку крыльца, затем он занялся ее узелком, потому что сама старушка была не в состоянии сделать этого своими дрожащими руками. Развязав узелок, он увидел, что мешок с мукой лопнул в одном месте; он искусно заложил клочком бумаги лопнувшее место и, обернув крепко мешок платком, завязал двумя концами. А старушка тем временем уже отдохнула и поднялась. Она еще раз поблагодарила Сашу за все его услуги и скрылась в дверях ярко освещенной церкви. Тут в одиночестве Сашу охватило снова тревожное чувство; на время, пока он вел старушку и возился с ее мешочком, его тревога будто утихла или замерла, теперь она поднялась опять с новой силой!.. Он с тоской взглянул на церковь.

«Зайду и я на минуту… помолюсь. Ведь все равно маме отвечать придется, что запоздал… а может там легче станет! — решил он. — Я помню, как умирал отец, он говорил мне: не забывай Бога… Он сирот не оставляет».

Ему было всего восемь лет тогда, но эти слова умирающего крепко врезались в его памяти… И вот он оставил в стороне около церкви свои саночки и, держа свой мешок с мясом под мышкой, вошел в церковь.

Хорошо, светло в ней было! Священник с дияконом в богатых облачениях стояли среди церкви, где священнику предстояло совершить благословение пяти хлебов, пшеницы, вина и елея. Певчие стройно пели на клиросе. Народу было довольно, хотя и казалось просторно. Мальчик прижался у самой двери к уголку, к стенке; впереди его у выступа печки стояла та самая старушка, которой он помог, но она, видимо, не узнала его при ярком свете или не ожидала его встретить. Одну минуту она оглянулась на Сашу, а потом повернулась, закрыла глаза и зашептала что-то. И Саша стал усердно креститься, когда певчие запели радостное «Рождество Твое, Христе Боже наш, воссия мирови свет разума» и т. д. Он прослушал этот тропарь трижды и тихо вышел из церкви. Да, ему стало как бы легче, не было уже того смятения в душе, он яснее, лучше мог обсудить свое положение. Какая-то мысль настойчиво возвращалась к нему, она смущала его и в церкви; какое-то решение зрело в нем… Он нарочно медленно шел за саночками, медленно вышел из церковной ограды. Но зато там на улице, среди торопливо идущих людей, под холодным небом с его далекими мерцающими звездами, мальчика охватило нетерпение, и он почти побежал к лавке Москалева.