Мои подруги на скамейке — румяная, с карими глазами, Вера Мусцова, Калерия Патр, с пухлыми щечками и черными, как черная смородина, глазками, и Оля Ратабынская, с тяжелой русой косой, — все они смеялись над моим сокрушением.

— Не унывай, Надежда, «кроткая посланница небес»! — сказала Оля. — Пылкая фантазия тебя выручит.

А Вера Мусцова резонно заметила:

— Сочинение задано, следовательно, выпутывайся, как знаешь, душа моя.

Кончились уроки. Жужжа, точно пчелы, попарно спустились мы по широкой лестнице вниз в темноватую и тесноватую прихожую и, столпившись около вешалок, болтая и смеясь, разыскивали свои калоши, муфты, шапочки.

В прихожей стон стоял от множества голосов.

Черный желтолицый сторож, старожил нашей гимназии, с любовной услужливостью воркующей старой нянюшки помогал нам одеваться.

— Милочка, мне из письменного двоицу! — довольно беспечно сообщает одна гимназистка подруге и для подкрепления своих слов, смеясь, показывает ей два пальца.

— Душечка, завяжи платок, ради Христа, да туже, туже! — нетерпеливо говорит другая, повернувшись спиной к черному сторожу и воображая, что позади ее подруга.

— Господа! Кто надел мою калошу! Не моя калоша! — жалобно взывает чей-то голос под вешалкой.

Чья-то рука помахивает над головами толстою растрепанною книгою.

— Чья физика? Кто потерял физику?

— Приходи! Приходи непременно, иначе мы больше не дружны! — слышится в одном углу. — Даешь слово? Поклянись!

— «Прости на вечную разлуку», — шутливо декламирует Калерия Патр, целуя меня на прощание.

А Оля игриво восклицает:

— Au revoir[881], Надюша! — и исчезает в толпе.

— Надя, придешь к нам на спектакль? — спрашивает Анюта Дарлова, рослая, с голубыми глазами и длинными золотистыми косами.

— Я не знаю, — нерешительно отвечаю я, — если папа позволит…

— Приходи! Как весело будет! — и на ухо мне прибавляет: — Serge участвует!

Я краснею и улыбаюсь.