Одно стихотворение состояло из трех строк:

Другое стихотворение было еще короче, в нем воспевался виноград:

Эти стихотворения часто декламировались за столом, на что добродушный кузен наш нисколько не обижался.

Мы с Катей с аппетитом принялись завтракать.

Всем нам очень весело. Разговоры за завтраком не умолкают. Так приятно, что целых две недели не надо рано вставать и идти в гимназию! Мы говорим о Любочке и Катеньке, дочерях актера, живущих по соседству с нами, с которыми мы разговариваем через забор и которых снабжаем осенью гнилыми яблоками (они уверяют, что любят их), а весною незрелым крыжовником; говорим о Лизаньке и Машеньке, дочерях Алексея Сысоевича, нашего квартиранта во флигеле, о том, как он любит удить рыбу, какие у него длинные удочки, как серьезна и задумчива всегда Лизанька и какая плакса Машенька. Еще бы ей не плакать: мы немилосердно дразним всегда Машеньку, пользуясь ее крайней доверчивостью. Например, бегаем, бегаем по саду, все идет мирно, и вдруг делаем ужасное лицо и кричим ей:

— Машенька, ради Бога, скорей садись под куст, зажмурься и высунь язык, а то сейчас сделается светопреставление.

Бедная доверчивая Машенька в точности исполняет предписание и, плача от страха, сидит под кустом с зажмуренными глазами и высунутым языком до тех пор, пока ее безжалостным мучительницам не заблагорассудится освободить ее. В другой половине флигеля занимают отдельную комнату два студента. Один из них говорит «спасибе» вместо «спасибо», другой зато напирает на «о». Поэтому мы прозвали их Спасибеткой и Спасиботкой.

Катя со смехом уверяет маму, что я уже успела влюбиться и в длинного, грязного, похожего на Марка Волохова, Спасибетку, и в плотного сибиряка Спасиботку. Я с яростью отрицаю это. Но Катя, продолжая трунить над моей влюбчивостью, говорит, что я влюблена еще в лакея из дворянского собрания, что не помешает мне влюбиться по очереди в батюшку и дьякона приходской церкви, и в «Серый шарф», и в «Распусти слюни».

«Серый шарф» — старый толстый псаломщик с прищуренным глазом, шея которого и в тепло, и в холод бессменно обмотана вязаным серым шарфом. «Распусти слюни» — другой псаломщик, молодой, с кривым носом, кислым лицом и кислым голосом.

Я вспыхиваю, как порох, от негодования:

— Ну, уж «Серый шарф», никогда! Такой толстый живот!

— Ах, не зовите ее непостоянной! — шутит мама. — Разве вы не знаете, почему она так стремится на спектакль к Дарловым? Ведь Serge там будет, ее alte Liebe! Нет, уж видно правда, что «alte Liebe rostet nicht»[883].

Я краснею до ушей.

Ах, эта предательская краска! Когда за обедом упоминают слово «серьги», или «суд», или «юридический факультет», я сижу как на иголках, боясь покраснеть и этим привлечь на себя внимание, а между тем уж от одной этой мысли чувствую, как кровь подступает, заливает щеки, лоб, сейчас все заметят и начнут дразнить. Иногда заранее покраснеешь от одного страха, как бы кто-нибудь не сказал что-нибудь, хоть издали напоминающее о Serg’e. В отместку Кате я дразню ее «жасмином», и наступает ее черед краснеть. «Жасмин» — неизвестный молодой человек, пухлый с томными глазами. Прошлой весною, когда мы гуляли в Державинском саду, он поднял оброненную Катей веточку жасмина. И этого было довольно, чтоб мы начали поддразнивать им Катю.